Воистину нельзя было предусмотреть всего наперёд: и самая лучшая ель могла не понравиться клиенту, и самая обычная нередко вызывала умиление всей семьи.
Оперативно отобрав и закинув в газель нужные ели (и положив про запас ещё с десяток), прихватив подставки, пилу, топор и прочую мелочь, я закрыл борт машины, опустил и закрепил тент и побежал к Андрею, хотя в этом и не было никакой необходимости.
— Разрешите доложить! — бодро рапортовал я. — Первая Краснознамённая Конно-Газельная Ёлочная Бригада им. товарища Доставки к отправке готова! Загрузка отсеков полная — 25 торпед!
Андрей неистово замахал на меня руками. Его тошнило от моей кипучей энергии и нездоровой бодрости в такую рань, но я был неумолим и продолжал орать:
— Дети ждут ёлок! Разрешите отдать концы?!
— Да катись ты! Псих! — не выдержал он.
Чудовищный распорядок этой работы безнадёжно расшатывал всем нам нервы, и если кто-то (вроде меня) становился от этого истерично-бодрым, то у других, напротив, начиналась глубокая и чёрная депрессия, выражавшаяся в апатии, отсутствии аппетита и неожиданных вспышках беспричинного гнева.
— Пить, товарищ генерал! То есть — есть! — снова гаркнул я и, глянув на часы, стремглав кинулся к газели. Ввалившись в кабину, я толкнул мирно спящего Василия — своего пилота.
— Вася! Московское время семь часов и хрен знает сколько минут, а дети уже плачут, смотрят в темноту и ждут своих злое…их ёлок! Подъём!
Вася, тридцатипятилетний мужчина со стажем, весёлый матершинник и дорожный ас, сладко потянулся и, приняв мой тон, зарычал в ответ:
— Едрить колотить! Есть контакт! Куда летим, штурман?
— На Смоленскую, мать её! Нас ждут там через 10 минут! Жми, Вася, дава-а-ай! — не прекращая орал я, выщёлкивая и прикуривая папиросу из пачки “Беломорканал”. Таких пачек у меня уходило за смену ровно две, хотя “на гражданке” я не курил вообще.
— Не бузи, желтопузенький, — осаживал меня Василий. — Московское время семь ноль две, успеем! Это ж газель, а не вертолёт! Домчимся — лучше не бывает!
Он сунул в рот сигарету, добавил громкости на магнитоле и газанул так, что машина пошла юзом, выбрасывая снег в лицо всякой “тыловой сволочи”, т.е. тем, кто оставался на складе, а не работал на переднем крае доставки датских ёлок страждущим человекам.
Глава 2
— Вот там — направо!
— Да вижу, не слепой! Номер дома какой?
— Четырнадцатый.
— Вон он. Устанавливать надо?
— Да кто ж их знает?! Народ дикий!!
— Прибыли…
Машина ещё не остановилась, как я уже лихо выпрыгнул из неё в придорожную московскую грязь и побежал открывать борт. Следующая доставка была с восьми до девяти, а я ещё не разобрался с первой, а ведь нужно было ещё туда доехать…. Такой дикий график убивал, но изменить что-либо было невозможно. Каждый раз происходило одно и то же — мы всюду успевали впритык, едва-едва, а как только выкраивалась свободная минутка, нам тут же подбрасывали дополнительный заказ (а обычно — несколько). К этому невозможно было привыкнуть, и мы вволю бесились, громко проклиная диспетчера.
Со второй попытки я вытащил нужную ёлку из кузова, прикинул, влезет ли комель в подставку, чуть подтесал его топором, сунул в карман ключ, отвертку, подхватил елку на плечо, взял в левую руку подставку и ринулся к подъезду жилого дома.
Почти сбив с ног выходящего из него мужчину, я юркнул в стремительно закрывающуюся дверь и замер у лифта. Здесь меня ждало жестокое разочарование: в доме был только маленький лифт, и моя почти трехметровая красавица туда никак не входила. В слепой надежде я глянул в примечания и чертыхнулся — седьмой этаж!
— Чтоб вам везло всю жизнь!
Так (или почти так…) подумал я про заказчиков и стал подниматься. К слову сказать, датские ели не чета нашим, и весят они ого-го, но после недели-другой “зелёных атак” я бывал крепок настолько, что с лёгкость поднимал их на любой этаж, даже не запыхавшись. Фитнес — отдыхает, уж поверьте!
Вот и квартира. Жму звонок. Что ждёт меня за этой дверью?
— Кто там?
— Доставка елки!
— Ой!… Уже…
— Как заказывали!
— Сейчас, сейчас…
Щёлкают запоры, и дверь открывается. Заспанная женщина в халатике внимательно смотрит на меня, на ёлку, на подставку и наконец, проснувшись, изрекает: