Дети зимней стужи
На кухне, среди шума и густого пара, моложавая женщина умелыми движениями быстро нарезала морковь. Столы были переполнены заготовками, а плита уставлена кастрюльками, но всё же она не поспевала, — сковорода с маслом раскалилась, ожидая, когда же в неё бросят овощи на обжарку.
Праздничный, излишне большой стол, она готовила не в одиночку, — двое её детей, сын одиннадцати и дочь тринадцати лет, помогали ей. Ну... как помогали? Больше мешались под ногами, ведь никак не могли угнаться за ритмом мамы. Словом, на кухне было не протолкнуться, и женщине приходилось держать в уме и то, когда что-то нужно снимать с плиты, и то, когда что-то нужно добавлять, и то, когда, кому и какое поручение отдать.
— Помой яблоки, — велела она сыну, закончив шинковать морковку и бросая её на сковородку. Старшей дочери, помешивая морковку деревянной лопаткой, велела. — Нарежь пока сыр.
Конечно, женщина знала, что дочь заметно хуже и медленнее будет резать сыр. Она знала, что ломтики получаться либо излишне толстыми, либо тонкими, либо вовсе непонятными лоскутами, но всё же поручила подобную и ответственную обязанность дочери, — матушка боялась за свою дочурку, ведь ещё свежи были воспоминания об ожоге, который та получила по глупейшей оплошности. Заботливая мама не хотела рисковать, боялась за свою дочь, и решила, что можно пожертвовать качеством сырной нарезки, можно потратить немного, столь ценного в праздничный вечер, времени, лишь бы только лишний раз уберечь юную девушку от опасности и не доверить ей сковородку с поджаркой.
Тем временем, в основной комнате, самая младшая из детей, девочка лет пяти, самозабвенно смотрела, чуть ли не наизусть выученный новогодний фильм. Она сидела на огромном пуфе, утопая почти на половину в нём, меж праздничным столом и украшенной ёлкой. В руках у неё была почищенная мандаринка, которую девочка на половину съела и совершенно забыла, — на экране телевизора разворачивалась одна из любимейших девочкой сцен.
В воздухе почти ощутимо витал запах наступающего, такого близкого праздника. Пахло елью и мандаринами. На окнах, среди сгустившегося сумрака, зимний холод рисовал узоры. И суетливо готовившая моложавая женщина, и помогавшие ей дети, и, в особенности, младшая девочка, чувствовали незримое присутствие близкого и важного свершения, — их сердца с замиранием ожидали приближающейся полуночи.
И всё же в том доме был один человек, который не испытывал трепета пред наступающим праздником. Ему было абсолютно безразличны приготовления к застолью. Его на самом деле ничего не интересовало кроме ярко светившего монитора да шумно гремевшей музыки в наушниках.
Отец семейства, отгородившись от целого мира за запертой дверью, наслаждался, как мог, заслуженным отдыхом. Проводил последние часы уходящего года, играя со случайными людьми, — выкладывался, как только мог и, не отчаиваясь, играл до самого конца, даже если проигрыш был заведомо очевиден. Правда, делал он это не из упорства, а из простого безразличия, как к результату, так и к процессу.
По весне, боясь хирургического вмешательства, страшась мизерной возможности умереть и потерять семью, мужчина согласился на медикаментозное лечение. Разве мог он знать, чем ему подобное отольётся?
Под страхом осложнений, мужчина отказался не только от спиртного, но и от простого пива. Это было сложной задачей, но он справился. Говоря себе, что всё это ради семьи, мужчина раз за разом отказывался от посиделок в пятницу, после смены, с другими мужиками. Отказался от праздников в кругу родичей и родных, — боялся сорваться. И стал совсем нелюдимым в глазах прежних друзей да приятелей.
Но падение не ограничилось столь малым, — мужчина озлобился. Не желая выплёскивать свои скверные чувства на по-настоящему дорогих людей, мужчина отгородился от семьи в скромной комнатке. И это стоило ему не малых усилий, ведь минутами в его сердце просыпалась отеческая нежность к детям, которые были совсем рядом, но, боясь сорваться на них из-за какого-то очередного пустяка, мужчина не позволял себе даже попытаться вновь наладить контакты с семьёй.
Он любил детей, любил свою жену, любил больше себя и жизни. Ему стоило великих терзаний любая случайная фраза, которой он их обижал. После случайности, когда он, как косолапый медведь, неосознанно наступал на чувство семейных, мужчина целыми неделями терзался на этот счёт.
Очередной игровой матч затянулся. Мужчина ещё в его середине хотел закурить, но, не позволил себе подобного. Даже в столь малом он был непреклонен, — курить можно строго на балконе. Много, очень много лет назад мужчина решил, что не станет портить жизнь своей семье табачным дымом. И в любую погоду он выходил покурить на балкон.