Дементьева тогда шла домой в смешанных чувствах. Вот как так: только ты человека видела, разговаривала, а раз – и он труп! Вот жизнь-то! Жалко Феденьку.
Второй к ней на приём привели девочку. Ребёнок зашёл в кабинет за руку с мамой, неубедительно переставляя заплетающиеся ноги. Даше Лысенко температуру сбили, но вот заторможенность и приступы лихорадки периодически возникали.
Вера Петровна увидела красные от паутины рваных сосудов глаза и вспомнила Федю Ерёмина. Внутри что-то настороженно царапнуло. Она обратилась к маме, статной женщине с тёмно-каштановыми волосами.
– В пруд на прогулке не падали?
Та посмотрела на педиатра, как на сумасшедшую, метнула беспокойный взгляд к медсестре, занятой заполнением карт.
– Нет, вы что, доктор! Какой пруд?
– Недавно мальчик один в «Дубках» в воду упал, потом на стрессе похожее состояние наблюдалось. Тоже с температурой.
– В «Дубках» мы гуляем часто, и по воскресеньям после службы в храме обязательно. Но неужели вы думаете, что я бы не заметила, как ребёнок утонул! – возмущённо выдохнула Лысенко.
Вера Петровна смотрела на восьмилетнюю Дашу. Девочка медленно моргнула, и равнодушное лихорадочное стекло стало живым и заинтересованным. На бледных щеках появились лукавые ямочки, и Даша улыбнулась. Так же неторопливо розовые губки приоткрыли на три секунды ряд крупных треугольных зазубренных по краям резцов и клыков...
Дементьева вздрогнула и зажмурилась на мгновение. Нет, показалось. Ребёнок сидел, сгорбившись, спокойно и устало глядя на поцарапанный ростомер с фанерным жирафом.
– Даша, открой ротик, пожалуйста. Покажи горлышко, котик, – Вера Петровна похолодевшими пальцами разорвала упаковку деревянного шпателя.
Молочные мелкие зубки, два резца выпали, на их месте прорезались постоянные, кривя и так неровный заборчик. Чистое горло, язык без налёта.
Дементьева написала направление на анализы, чтобы прояснить клиническую картину. Ребёнок цел и невредим, а ведёт себя как макаронина недоваренная. Нельзя исключать отравление, ведь она могла попробовать что-то из маминых лекарств, например. Но эта улыбка... Вера с большим трудом убедила себя, что ей померещилось. Усталость и головная боль, сверлящая виски, не могли не сказаться на восприятии. На повторный приём через десять дней Лысенко не явились.
Вера Петровна собиралась домой, складывала сумку в конце дня, когда зашла Кузнецова из регистратуры, нахмуренная и сосредоточенная. Безо всяких предисловий стала беспардонно рыться на столе.
– Привет! Ищешь чего? – задавив неприязнь, спросила Вера.
«Ну почему никто никогда не спрашивает разрешения! Как будто бы я пустое место!», – с тоской подумала она.
– Да. У тебя последний раз Лысенко была. Внизу карты нет, значит тут завалялась. Опека документы запросила.
– Опека?
– Да. Ребёнка в реабилитационный центр направили, – бросив безрезультатные поиски, Кузнецова подняла на Веру чёрные глаза и сокрушённо вздохнула. – Прикинь, мать у неё под машину бросилась, прямо среди белого дня! С детской площадки выбежала, и под грузовик! Жесть! На глазах у детей всё! Девочка до ночи в полиции сидела, ни слова не произнесла, отец приехал, забрал. А утром – сам из окна с одиннадцатого этажа! Ужас, что делается!
Дементьева выронила сумку, по столу, звякнув, раскатились несколько монеток, ручки, блокнот, зеркальце, косметика и ключи. Коллега не нашла карту и, махнув рукой, пошла искать в соседнем кабинете.
Вера, пошатнувшись, тяжело опустилась на стул, машинально стала собирать в сумочку вещи.
«Что ж это! Мамочки!», – мысли колотились в голове, путаясь в комок колючей проволоки.
Дома полежала в ванне, согрелась, но окончательно расслабиться не получилось. Вера Петровна уселась перед ноутбуком, чувствуя, как от вымытых волос холодит сырое пятно на спине халата. Пальцы замерли над клавиатурой.
«Химки, самоубийства, новости», – настучала она, подумав.