Все эти дружелюбные дамочки не делали большие глаза при виде моей одежды, они сохраняли невозмутимые выражения лиц и демонстрировали широкие приветливые улыбки. Им было плевать, кто я и что я здесь делаю. Главным маяком и опознавательным знаком для них оставался Бессонов, и его возмутительно-кричащая платежеспособность. При этом, повинуясь каким-то врожденным инстинктам и тонко-заточенной под потребителя психологии, они устремляли собственное радушие исключительно на меня. Как будто точно знали цель нашего посещения.
Пришлось привыкать и к улыбкам и к взглядам, и к огромному желанию помочь мне найти что-то подходящее.
В общем, когда я перестала париться по любому поводу, дело пошло на лад. Но, видимо, затраченное на адаптацию к обстановке время, никак не укладывалось в график Владислава Андреевича. С каждым новым магазином настроение его заметно ухудшалось. Тогда дело пошло не только на лад, но и начало приносить некое моральное удовлетворение. Я прекратила спешить, заикаться и рефлексировать, с особым тщанием подходя к выбору покупок. Разговоры с молоденькими, моими ровесницами, девушками-продавцами уже не казались пустыми, а увлекали, легко затягивая в пучину бесполезного и праздного разговора.
- Это очень красивая модель, - сказала одна из них, подавая мне темно-бардовое платье: мягкое, сочное, теплое, словно нагретое солнцем спелая вишня. Воротник-стойка, рукав три четверти и маленькие жемчужные пуговички на груди. Творение текстильной промышленности. Или их шьют вручную? За такую цену вполне реально: золотыми иглами и нитками из паутины редких видов пауков, занесенных в Красную Книгу.
И она доверительно, немного торжественно добавила:
- Последняя коллекция.
Да хоть первая. Самая первая во всей истории модной индустрии. Мне было по фиг. А не по фиг мне стало, когда натянув его на плечи, полностью вздохнуть я уже не смогла. Оказавшись в плену плотной ткани с перекрытым доступом к кислороду, ко мне подступила паника.
- Не мой размер, - пытаясь выпутаться из него, оповестила я. Но Евгения – я прочла ее имя на бейдже, была непреклонна, и одним быстрым движением застегнула «молнию» на спине до конца. Чем лишила меня шанса на спасение. Теперь я не сумела бы даже пошевелиться.
- Просто такой фасон, - разглаживая материал у меня на бедрах, оповестила она. – Оно должно плотно облегать фигуру, а фигура у вас… можно только позавидовать.
- Мне можно посочувствовать, я сейчас умру от асфиксии, - с трудом выговорила я. – Выпустите меня. Из него. На волю. Немедленно.
- Сначала вы должны себя увидеть, - и она мягко повернула меня к зеркалу.
Блин, похоже, любой, кто искренне этого захочет, сможет мной легко помыкать. Я воздела взгляд, полный муки и негодования… сначала в небо, то есть в потолок, и только потом медленно перевела его на свое отражение.
- А еще лучше, чтобы вас увидел ваш мужчина, - тихо подсказала она, многозначительно приподняв бровь и подмигнув мне в зеркале.
- Он не мой, - также шепотом ответила я, задумчиво себя разглядывая.
- В этом платье будет ваш. Любой. Какого пожелаете.
Вот не сказать, что я ей поверила. Уж как-то это было слишком просто. То есть лично мне просто не было, хотя бы потому что неудобства это платье доставляло неимоверные.
Но вот чтобы любой мужчина… за мои несколько судорожных вздохов…
Даже смешно.
- Не верите? – усмехнулась она. – А давайте спросим у него? Гарантирую тридцать секунд ошеломительной тишины.
Но Владислав Андреевич молчал гораздо дольше. Его взгляд медленно скользил по моему телу. Удивленный, настороженный, неторопливый. По щиколоткам, коленям, бедрам. Тщательно изучая каждую деталь, будто он смотрел не на живого человека, а на предмет мирового искусства – бесценный, желанный, недоступный. Пока. Потому как чуть позже, и это тоже хорошо читалось в его глазах, он получит все, что ему принадлежит. Но до этого можно было наслаждаться чувством ожидания и предвкушения. Что он и делал, со вкусом и особым смаком. Исследовал меня по сантиметру, не прикасался, но как будто ласкал взглядом, не торопясь раздевал, снимал платье, как обертку с конфетки. Не спеша, растягивая удовольствие. Еще только в фантазиях, но с твердым убеждением в их скором воплощении. Скором – по его представлениям, я-то лично никуда не торопилась, тоже в своем роде, наслаждаясь моментом. Его редкой слабости. Только чтобы ощутить ее, почувствовать ее глубину всей своей злопамятной душонкой, стоило потерпеть его собственнический взгляд и наглую уверенность в ближайшем будущем. Стоило засунуть в задницу свой стыд и комплексы, не опустить к полу глаза, а с едва заметной, чего-то там обещающей улыбкой, гордо поднять голову.