- Боже, какая чушь. Я не собираюсь делать ничего подобного.
- Хорошо, - вдруг рассмеялась она. – Я знала, что ты не одобришь. Тем более, у нас впереди вся жизнь, еще многое предстоит успеть, а по мелочам мы не работаем, - и она весело мне подмигнула, протянув коробку, которую до сих пор сжимала у себя в руках. – Держи, это подарок. Телефон, - уточнила она. - И не смей сопротивляться, я не буду с тобой сопли распускать, как твой миллионер.
Сопротивляться Польке занятие действительно пустое и неблагодарное. А, главное, бесперспективное. С таким же успехом можно прыгать на трехметровую стенку в надежде ее преодолеть.
Подобные фокусы с ней не проходят. Если только вы не кенгуру.
Я не кенгуру, а потому телефон пришлось взять молча и без возражений.
- Какая ты славная, - умилилась она, глядя как я справляюсь с картоном, чтобы достать аппарат. – И трогательная. Сохрани это состояние и не вздумай испортить момент каким-нибудь своим тупым комментарием.
Я показала зубы, изобразив то ли улыбку, то ли добродушный оскал.
- Спасибо, добрая фея.
Прежде чем уйти, Полина обернулась на пороге комнаты, посмотрела на меня внимательным, задумчивым взглядом, словно хотела убедиться, что ничего не пропустила, какой-нибудь намек на мое нестабильное состояние, тщательно скрываемую истерику, ну или там глубокую депрессию. Черт его знает, что крутилось у нее в голове и чего именно она от меня ждала. Может быть, слез или жалоб, каких-нибудь ужасных откровений о проведенных с Бессоновым днях. А я даже не сразу заметила ее заминку, увлекшись изучением нового телефона, а когда подняла глаза, то немало удивилась застывшему на ее лице беспокойству.
- Что? – спросила я.
Она прикусила нижнюю губу, крепко вцепившись пальцами в медную ручку двери. Маленькая, решительная, со взъерошенными темными волосами. Боевая рыбка, готовая чуть что броситься на помощь.
- Ну ты же рада, что сейчас здесь, а не с ним?
Я облегченно выдохнула.
- Разумеется.
Разумеется, я была рада. А кто бы на моем месте был бы не рад? Мне больше не надо было ходить по струнке в четырех чужих стенах, спать в чужой кровати и присутствовать в чужой жизни. Я теперь снова могла петь в душе любимые песни, громко и надрывно, от всей души. В такие моменты Полька кричала, чтобы я заткнулась, а я все равно не слышала ее и с упоением продолжала свое занятие. По утрам пускала в молочный коктейль через соломинку пузыри и с обожанием смотрела, как они лопаются. Тренировалась есть кукурузные хлопья с молоком левой рукой, промахивалась, обливалась, но не отступала.
Так как выдающихся кулинарных талантов подарено мне не было, мы с Полей, как и прежде, разделили гражданские обязанности: она готовила, я убирала – ходила с пылесосом по дому, воткнув наушники и включив на полную громкость музыку, в то время, как подруга колдовала на нашей маленькой кухне. Стоило ей отвлечься, я бесстыдно воровала лучшие куски, и пока она не успевала среагировать, запихивала их в рот. Потом смеялась и показывала ей язык. За что получала всякими подручными средствами по самым неожиданным местам.
Я отвела себе несколько суток, в течении которых собиралась абсолютно ничего не делать, ничего не решать и ни о чем не думать. Я находилась в той точке душевного равновесия, когда наслаждаешься совершенно обыкновенными вещами. Когда можно заплести две дебильные косички, напялить майку с изображением Губки Боба и весь вечер играть в приставку. Или слушать музыку. Или танцевать. Или читать. Или просто смотреть телевизор.
- Ты его ждешь? – иногда спрашивала Полина в периоды какого-то своего божественного просветления. Как будто это входило в сферу моих обязанностей, и не делать этого я просто не имела права.
- Я похожа на Хатико? – удивлялась я.
Или говорила, что-нибудь подобное. Другими словами. Но с одинаковым неподдельным удивлением.
И мой ответ, похоже, всегда ее удовлетворял.
А меня удовлетворяло, что вопросов за этим больше не следовало. Во всяком случае, на некоторый отрезок времени, по прошествии которого она повторялась. И я тоже повторялась. А потом все возвращалось на свои места.