Пробросав все свои немногочисленные вещи в сумку, я спустилась вниз, хотя еще даже не рассвело. «Рано» - понятие растяжимое. А вот «вернуться домой» - конкретное и ясное. Пренебрегать им желания не было.
Обычно закатанные до локтей рукава рубашки, в этот раз я плотно застегнула у самых запястий. Алые ссадины на коже рук настроение не улучшали. Идеальным вариантом было их просто не видеть.
Я рассчитывала быть первой, но Бессонов меня и в этом опередил. Всего в начале седьмого утра он уже сидел внизу на своем привычном месте, гладко выбритый и в свежей белоснежной рубашке. Я засомневалась, а ложился ли он вообще спать, потому как ничто на это не указывало. На какую-то долю секунды ко мне вернулось уже знакомое чувство. Не актуальное на сегодня. Что-то между жалостью и пониманием. Почти нормальное чувство к нормальному человеку. Пришлось быстро от него избавиться. Бессонов не нуждался ни в том, ни в другом. Да и нормальным его можно было назвать с большой натяжкой.
Но его выдержка вызывала скромное восхищение, как и умение держать все под своим контролем. Меня бы уже давно накрыло волной вселенской скорби, затянуло бы в пучину апатии и придавило бы сверху плитой безразличия. А к утру нашли бы мой бездыханный труп с перерезанными венами. И это без лишней паники и опрометчивых поступков. Глядя же на него, легко можно было поверить, что все произошедшее с ним, может быть, чуть серьезнее, чем мелкая неурядица.
Я еще подумала, а существуют ли вообще вещи, способные лишить его уверенности в себе. Те самые, что выбивают почву из-под ног, оставляя в темноте без каких-либо жизненных ориентиров?
Нет, подобное он вряд ли когда-нибудь испытывал. А вот заставлять это испытывать других – с этим никаких проблем.
Стараясь не встречаться с ним взглядом, я быстро спустилась по лестнице, пересекла комнату и уселась на диван. Тот, что ближе к входной двери. И застыла в ожидающей позе. Чтобы у него никаких сомнений не возникло, будто я могу пропустить столь жизнерадостный момент, как возращение домой. Для этого ему бы пришлось придумать нечто более интересное, чем мудацкие ремни и связанные руки.
- Вы не против, если я уйду от вас? – да, возможно, формулировка прозвучала и не очень. Тем более что мой голос неожиданно переплелся со звуком заработавшего вдруг принтера. А появляющиеся из него документы оказались важнее вопроса. Бессонов внимательно принялся изучать еще теплые листы, утрамбованные плотным текстом, даже не взглянув на меня.
Возможно, я недостаточно громко сказала.
Или не слишком уверенно.
Или все-таки вначале не мешало бы уточнить, хорошо ли ему спалось, а потом уже приступать к второстепенным по важности делам. Или в контексте последних событий я вообще не воспринималась им как человеческая единица, имеющая право открывать рот. Так или иначе, но ответ последовал с конкретным запозданием. Когда я уже и ждать-то его перестала.
Бессонов оторвался от документов и посмотрел на меня поверх белоснежных листов. Чуть растеряно. Как будто впервые заметил присутствие другого человека рядом с собой.
- Сейчас? – уточнил он.
Я хмыкнула.
- Нет. Через триста шестьдесят два дня.
Его взгляд скользнул обратно к напечатанным строчкам.
- Тогда выпей пока кофе. Потому что через сорок две минуты мы выезжаем.
- Я серьезно, - уныло выдохнула я, уже предчувствуя, что из разговора ничего толкового не выйдет.
- Я тоже, - откликнулся он, не отрываясь от бумаг. – И лучше, Лиза, тебе ко мне прислушаться.
Интересно, что ровно через две минуты в дверь деликатно позвонились. Все это походило на какое-то сумасшествие. Когда так органично используют собственное время, невольно начинаешь подозревать себя в гремучей неполноценности. Я всегда легко округляла три четверти часа до часа, пять дней до недели, девять месяцев до года. От чего и вписывалась во временные ограничения с большим трудом.
Не сегодня, конечно. Сегодня трудностей с этим у меня не наблюдалось. Я трепетно считала минуты, и едва только Пол появился на пороге, тут же поднялась с дивана, чтобы отправиться в путь.