Открутите пленку назад. Дубль два. Улица. Утро. Сцена гибели Марии Реглы. Мотор! Я хочу сказать: записываю! Оператор курит сигарету «Популарес», прислонясь в ожидании к цоколю дома; он едва успевает подхватить на руки нечто бесформенное, невесть откуда рухнувшее на него сверху. Это искалеченное чело девушки. Со своей ношей он бежит туда, где его поджидает припаркованная «Лада». Через миг они в машине, и шофер бестрепетно трогает с места, так и не уразумев, свидетелем пожара или обвала довелось ему стать. Облако пыли накрывает толпу зевак, и клубы вонючего серого чада вперемешку с испарениями от сточных вод поднимаются к замаранным, оскверненным небесам. Сирены пожарных и патрульных машин поднимают переполох во всем городе. Когда Мария Регла приходит в себя, машина уже катит по Линии, в Ведадо. Скоро покажется Мирамар, а за ним – предместья, деревушки… Наконец они подъезжают к месту, где должны брать интервью у крестьян.
– Ах, Пресвятая Богородица, и как такое могло случиться! Мне только и оставалось, что прыгнуть! Я чувствовала, что что-то произойдет, прямо как стукнуло – быть беде! У меня на такие дела чутье! Ах, мамочки, все погибли, и детишки тоже – Анхелито, Патрисита, Ребекита, Эленита, Карлитос! Что же нам теперь делать?!
Шофер странно смотрит на нее в зеркальце заднего вида, сидящий рядом с ним оператор резко поворачивается, на лице его написано такое же недоумение. Они растеряны и не могут произнести ни звука. Мария Регла сразу все понимает. Тут же перестает плакать и приглаживает волосы, слипшиеся от пыли и пота. Теперь она сидит прямо, положив локоть на спущенное стекло дверцы и подперев рукой голову. Мария Регла наконец осознает, что потеряла все. Единственное, что у нее осталось, это е репортаж. И она его сделает. А там посмотрим.
Морская свежесть и поднимающаяся изнутри тоска погружают ее в дремотную дымку. Реглита чувствует резь под веками, у нее зудят десны, ноет череп. Но она ни в коем случае не должна закрывать глаза – ей надо следить за пейзажем, за мелькающей чередой улиц и лиц. Улицы так изгажены, будто страдают поносом, деревья срублены, шелудивые псы яростно чешутся, не в силах успокоить зуд, тела обезглавленных кошек еще корчатся в лужах крови, другие раскачиваются на бельевых веревках. Голодные дети ходят в лохмотьях, самые маленькие – нагишом. Женщины невнятно переругиваются, угрюмые, нашпигованные болезнями. Молодые девушки, умирая от скуки, собираются у дверей булочных. Мужчины изобрели какой-то новый танец и танцуют друг с другом, пока дело не доходит до поножовщины; женщины и рады бы последовать их примеру, но сознание греховности и память о родовых муках удерживают их. Тела стариков сжигают едва не на каждом углу. Здесь нет ни приличных домов, ни денег, ни света, ни воды. Только налоги. Таких людей называют неимущими, их здесь большинство. Но машина стремительно едет дальше, и вскоре пейзаж меняется – появляются дома, огражденные решетками, торгующие на доллары магазины, только что выкрашенные, с пластиковыми жалюзи и дымчатыми стеклами, чтобы никто не мог видеть происходящего внутри, встречаются неоновые вывески: «Ресторан быстрого питания», «Мотель», где еда и бензин – только за валюту. Никто не видит, как люди заходят в них, видят только выходящих – и как эти люди не похожи на тех, что мелькали за окном машины всего несколько минут назад! Они нагружены полиэтиленовыми мешками с парным мясом, банками кока-колы, на них джинсы и пуловеры с флоридскими пальмами или теннисными мячиками, на щеках их играет румянец, и, хотя они насквозь прогнили, они все еще чего-то ждут от власти, одновременно глубоко презирая тех, кто живет по карточкам. Многие из них всю жизнь занимали теплые местечки, толклись у кормушки, иные – счастливчики, чьи родственники в Штатах о них не забыли, в остальном же – это удачливые проститутки и сутенеры или темные личности с черного рынка, где продают сигары, сигареты, ром, марихуану и кокаин – туристы всех стран, объединяйтесь!.. За засаленными занавесками, под постоянным наблюдением, один на один со своими страхами, грызущие ногти, погруженные в вечный хаос, откровенничающие лишь с унитазами, объясняющиеся знаками, не доверяющие телефонам, в синяках от побоев, возлагающие последние надежды на иностранных журналистов и Бог весть на что еще, – выживают как могут диссиденты. Параноики, зажатые в глубине души, но внешне оживленные и эйфоричные, неуязвимо самоуверенные, тщеславные, окрыленные своими идеями, наличие которых весьма сомнительно, имеющие серьезные шансы обогатиться в будущем, сильные, непобедимые, непотопляемые, несокрушимые бастионы посредственности, козыряющие своим образцовым поведением и нравственными нормами, надутые и чванливые позеры, купленные на корню, простите, неподкупные, незаменимые, могущественные, бессмертные выблядки – таковы руководители. Мне кажется, я превосходно их описала. Мария Регла выстраивает свою социальную иерархию: руководители, люди из дипломатников, диссиденты, неимущие… Черт, какая же у меня дырявая память, я совсем забыла о бывших! А именно: о художниках, писателях, философах… конечно, если они не идут на компромисс, потому что многие из их числа уже перешли в вышеназванные разряды.