Девушка выпрыгивает из машины. В деревне праздник. Телевидение снимает репортаж. Мария Регла начинает нервничать, возмущаться: неужто ее снова облапошили или кто-то ее опередил? Но тут она замечает, какие у операторов неуклюжие камеры, громоздкие, поблескивающие никелированными деталями, а сами операторы – в пристежных воротничках и галстуках. Интуиция подсказывает ей, что она попала в другое время. Вместо свободного сельскохозяйственного рынка эта программа рассказывает об игре фортуны, о лотерее, где можно выиграть свадебное приданое, дом, миксер, холодильник «Дженерал Электрике» (нужда ездить в Майами отпала, вот только какое будущее можно выиграть в эту лотерею?…).
Публика одета по-праздничному, с иголочки, все смеются, замирают от любопытства, аплодируют в надежде, что кому-нибудь из них в конце концов повезет… Подходит очередь нескольких беременных крестьянок. Между ними разыгрывается детская люлька. Среди участниц Мария Регла замечает девушку очень похожую на себя, раскосую, с приплюснутым по-мулатски носом, пухлым ртом и округлым подбородком. Перед ней ее вылитая копия, только кожа у незнакомки потемнее. Девушка примерно на восьмом месяце, она достает свернутую бумажку из мешка, который протягивает ей молодой Герман Пинелли, – Господи, разве он не умер сто лет назад? Она выиграла! Она выиграла люльку новейшей американской модели, с сеткой от москитов – точно такую, какая красовалась в витрине дома «Пестана», пока его не национализировали! Диктор шутливым и в то же время торжественным голосом возвещает год: тысяча девятьсот пятьдесят девятый, потом спрашивает у будущей матери, какого цвета сетку от москитов она предпочитает. Девушка, дрожа как осиновый лист, отвечает, что белую с розовыми ленточками. Пинелли с идиотской настойчивостью спрашивает, почему же именно такой цвет?
– Потому что детям идет белое, – звучит краткий ответ.
– Но ведь вы живете в Гаване, что же вы делаете здесь, в Санта-Кларе?
– Перед тем, как родить, мне захотелось приехать в родные места.
Публика громко, дружно аплодирует.
Тощий Герман Пинелли решает, что пора переходить к следующему конкурсу, где разыгрываются стиральные порошки. Натянув на лицо сладчайшую улыбку, он мало-помалу выпихивает девушку локтем со сцены. Мария Регла, чтобы не упустить ее из виду, подходит и ласково берет девушку под руку. Та настолько утомлена и поглощена собой, что, кажется, не замечает этого, так что даже не отрывает взгляда от билетика, который дает ей законное право на обладание колыбелью.
– Извини, я хотела бы взять у тебя небольшое интервью. ~ Мария Регла интуитивно чувствует, что столкнулась с чудом. – Сколько тебе лет?
Девушка явно смущена. Неожиданно она спотыкается и едва не падает. Мария Регла поддерживает беременную и краешком юбки вытирает пот с ее лба:
– Как тебя зовут, где ты живешь в Гаване?
Ее собеседница в полуобморочном состоянии, ее тошнит.
– Простите меня, не могли бы вы зайти завтра? Мне так плохо… Зовут меня Каридад, я работаю в «Кафетера Насьональ в Гаване… Сюда приехала погостить… какая вы странная! Живу я вон в том голубом домике…
– Так я приду. Мне интересно посмотреть, как ты живешь. Может быть, получится сделать с тобой передачу на телевидении.
Мария Регла краснеет от собственных слов. Она чувствует себя странно рядом с этой уставшей беременной девушкой. Обещает, что послезавтра зайдет. Путь неблизкий, и ей пора возвращаться… Но куда? Она в замешательстве, потому что уже и сама не знает, возвращаться ли ей в несуществующий дом или в несуществующее время… А если и туда, и туда – страшно подумать! Так или иначе, она снова повторяет, что приедет через день. Смущенно поцеловав Каридад в лоб, она садится в «шевроле». Машина трогается с места. И вновь за окном пейзаж, усеянный рекламными щитами. Юные красавчики и красавицы, слепящее небо, великолепные, надменные пальмы, буйная зелень, тающие облака, горьковатый запах ощипанного паленого голубя и неописуемые зловонные миазмы… Город вновь возникает перед ней со всеми своими «за» и «против». С чудесами и клоаками. Издали он похож на кусок заплесневелого сыра. Изнутри он весь подточен безрассудством и безумием. Гавана для меня как мать, еще меня не родившая – я в ее утробе, Гавана – моя единственная вселенная, все мое будущее. Так возьми же меня, мой город-тюрьма. Возьми меня и мою свободу, возьми такая, какая ты есть – со всеми своими достоинствами и недостатками, выцветшая и печальная, но при этом жадная до наслаждений, убийственно прекрасная.