– Как у тебя дела-то, дочь?
Мать отставила тарелку в сторону, сложила руки перед собой. Она смотрела на Машу внимательно, если бы та не задумалась так глубоко, то вовремя заметила бы интерес, и вопрос не застал бы ее врасплох.
Закашлявшись, Маша отставила кружку. Мать привстала, похлопала ее по спине:
– Ну-ну… Нервная вся. Год только начался, а уже вся на взводе… Рассказывай, как дела, как учеба, что учителя говорят об экзаменах…
Маша пожала плечами: на дежурные вопросы она могла ответить дежурно. Поэтому отозвалась уклончиво:
– Да нормально все.
– «Нормально» – это никак, Машунь. А «никак» в одиннадцатом классе – это плохо. Это опасно, Машунь. Тем более для нас с отцом… – она встала из-за стола, одернула занавеску, впустив в комнату запах дождя. Скрестив руки на груди, она буравила взглядом дочь. – Провалишь экзамены, на бюджет не поступишь, и все… Мы платно не потянем, сама знаешь.
– Знаю…
– Отец и так с рейсов не выходит, черный уже от усталости… А у меня знаешь какая зарплата.
– Я знаю!
Маша не хотела повышать голос, но он сорвался. И теперь звенел под оранжевым абажуром.
– Че ты орешь? – Мать не ругалась, но удивилась.
Маша поторопилась извиниться:
– Прости, – закусив губу, она опустила глаза. – Ты постоянно говоришь, что мы не можем себе позволить… А я… А мне и так страшно…
– Чего тебе страшно?
– Что не поступлю, что придется идти на специальность, от которой воротит, что Ване придется за меня краснеть перед родителями…
Сказав, она поняла, что сболтнула лишнего, сразу замолчала и втянула голову в плечи.
– А с чего это вдруг они должны за тебя краснеть? Ты не уродина, не дура, не наркоманка какая-то… Порядочная девочка. Чего им тебя стыдиться?!
– Мам… – Маша просительно взглянула на мать. Но ту уже было не остановить.
Маргарита Сергеевна вернулась к столу, схватила тарелку, с шумом бросила ее в раковину, так же сгребла вилки, ложки – те со звоном присоединились к тарелке.
Мария вцепилась в ручку ножа, которым только что размазывала масло по ломтику хлеба. Девушка смотрела на побелевшие костяшки тонких, безвольных пальцев, и не видела их, перед глазами темнело. Мутная поволока застилала взгляд, в голове звенел только материнский голос.
– Мне это вообще нравится! – металась та. – Говорила я – не пара он тебе, сопли на кулак устанешь наматывать. Белоручка! Мажор! Сам из себя ничего не представляет, на мамкины и папкины деньги живет, а туда же, кочевряжится еще. И эта, мать его, ему пример…
– Мам…
– … Что они вообще о себе возомнили, кого-то мерить, кого-то оценивать. А оценивалка-то не мала?!
– МАМА! – Маша вскочила и с грохотом отбросила от себя нож. Он подпрыгнул над столешницей, откатился к краю стола.
Мать побледнела.
– Дочь… – сорвалось с пересохших губ, на лбу пролегла сосредоточенная и злая морщинка.
– Никогда. Не говори. О нем. Так.
Маша чеканила слова, мутный взгляд блуждал по материнскому лицу, а в сердце ворочалась ледяная змея: она осталась одна, совсем одна, если бы они ее любили, они бы никогда не сказали так. Они – это мать с отцом. И хоть отца сейчас не было на тесной кухоньке, он незримо присутствовала во всем. Он заочно соглашался со всем, что решила в его отсутствие Маргарита. От того так отчаянно холодно стало Маше. Ее колотило.
– Он работает. Он все решит… мы будем вместе, поняли? – она так и говорила с матерью, обращаясь к ней, как к обоим родителям. – Мы любим друг друга, слышите?
Развернулась, бросилась вон.
– Мария!
Маша резко остановилась, обернулась – теперь она отчетливо видела ее растерянное и какое-то жалкое лицо, от того еще более ненавистное:
– Вы его не знаете, и говорить о нем гадости – это подло!
– Машенька, – мать, сложив руки на груди, шагнула к дочери. – Давай поговорим… Это все от нервов, что ты сейчас сказала… Ты вцепилась в этого парня, думая, что вытянула счастливый билетик во взрослую жизнь. Ты идеализируешь его, это нормально в твоем возрасте… Но он же унижает тебя своими указаниями, что делать, что не делать.
Девушка отшатнулась.
– Ненавижу!
Слезы, будто линзы, отражали исказившееся лицо матери. Что-то, похожее на сожаление, шевельнулось под сердцем, но тут же было придавлено более тяжелым – злостью.