По дороге Рома предлагает ещё немного выпить, и я соглашаюсь — терять мне всё равно уже нечего, а набраться храбрости перед встречей с мамой не повредило бы. Мы устраиваемся на уединённой скамейке посреди заросшего зеленью двора. Деревья окружают нас со всех сторон, травы и цветы пахнут просто одуряюще, и я легко могу себе представить, что мы не в Питере, а где-то посреди волшебного леса.
— Как хочется за город, на природу! — вырывается у меня.
— Так давайте поедем, — живо отзывается Рома. — В Приозерск. Или в Солнечное. Вы там были когда-нибудь?
— Нет, — качаю я головой, и тут меня прорывает. Я вообще не поклонница увиливаний и недосказанности, а тут ещё алкоголь развязывает язык. — Ладно, скажи честно, зачем тебе всё это нужно, а?
— Что? — спрашивает он, кажется, искренне недоумевая, но глаза его улыбаются.
— Я. Нет, не отвечай. Всё это просто глупо — разговоры эти, вино, приглашение за город. А кончится тем, что мы просто потрахаемся и разбежимся.
— Потрахаемся и разбежимся? Вот как? — теперь он уже откровенно смеётся. — Это то, чего вы хотите?
— Нет, я... Просто, а как же иначе? Зачем бы тогда ты...
Рома обнимает меня за талию, притягивает к себе, так что я могу разглядеть золотистые точки на серой радужке его глаз. Почему-то он внезапно делается серьёзным.
— Потому что ты мне нравишься. Не только внешне. Нравишься по-человечески. Мне интересно с тобой. Ты такая прикольная. Забавная, весёлая. Как фейерверк. Мне хорошо с тобой, — он отпускает меня и закуривает. — И я не собираюсь с тобой спать. Я не сплю с несовершеннолетними.
— Мне будет восемнадцать через четыре месяца, — зачем-то бормочу я.
— Вы меня как будто уговариваете, — он опять смеётся, и я шутя ударяю его по плечу.
— Не дождётесь.
А потом мы снова идём сквозь ночь. Идём по улице Ленсовета, мимо Чесменской церкви и наискосок, мимо кладбища, которого я жутко боялась, когда была помладше. Мимо освещённых фонарями пустых детских площадок и моей старой школы, — и выходим к моему дому. Всё это время Рома обнимает меня за талию.
Подойдя к дому, я прячусь за угол и осторожно выглядываю. Ну, конечно, так и есть! Так оно и есть, чёрт! Мама стоит на балконе и напряжённо вглядывается в темноту. Я ныряю обратно за угол. Вот я попала!
— Что такое? — спрашивает Рома.
— Там моя мама, — шепчу я. — На четвёртом этаже, на балконе.
Рома выглядывает из-за угла.
— Выглядит спокойной, — замечает он. Я только качаю головой. Знаю я, что означает это мамино спокойствие: она доведена до крайней степени бешенства. Вдобавок ко всему, на улице начинает накрапывать дождь.
— Мне трындец, — констатирую я.
Внезапно Рома поднимает меня на руки и тащит прочь от дома. От неожиданности я даже не сразу соображаю, что сказать, только спустя несколько мгновений вопрошаю яростным шёпотом:
— Ты чего? Куда ты меня несёшь?
Он останавливается, но не спускает меня с рук.
— Ну, вы сами сказали, что вам уже трындец. Вот я и подумал, почему бы не вернуться ко мне? Мы бы ещё поболтали, вы спокойно переночевали бы у меня, выспались... Маме можно и позвонить, сказать, что всё в порядке. А утром мама бы успокоилась, и вы бы нормально поговорили. Как вам моя идея?
Я кладу голову на его плечо и прижимаюсь к нему всем телом. Его речи — как музыка для моих ушей. Как хорошо было бы вернуться в его уютную кухню, выпить ещё вина, послушать ещё пару песен... И снова целоваться с ним, опять и опять, ещё и ещё. И уснуть в обнимку. А может быть, даже... всё-таки...
Но голос разума берёт верх. Видимо, я всё же не настолько пьяна.
— Отпусти меня, — горестно шепчу я. — Прости, я не могу.
Рома послушно ставит меня на землю и обнимает за плечи. И молчит.
— Во-первых, мама не успокоится, а рассвирепеет ещё больше, — говорю я, уткнувшись в его плечо. — И потом, мне действительно нужно заниматься. Прости. Ты не представляешь себе, как мне хотелось бы пойти с тобой.
— Правда? — спрашивает он. Я киваю. Дождь усиливается, у меня уже все волосы мокрые.
И под этим дождём он снова целует меня, и снова мир становится расплывчатым и ненастоящим, и нет ничего реального, кроме ощущения его тела, прижимающегося к моему. И вновь мне кажется, что я могу целовать его вечно, что просто не в состоянии, не в силах от него оторваться.