– Сто лет назад прислала фотку, где она с павлинами на фоне дома с садом, – и всё, как в воду канула. Ни слова. Но Югославия, слава богу, не Сирия – права была Лариска.
С той нашей встречи прошла еще одна жизнь. Я развелась, заработала собственную квартиру, поменяла профессию, состоялась как журналист и жила с неистовым стремлением всё время куда-то лететь. От пассивности не осталось следа, я бежала за десятью зайцами сразу и, как ни странно, кого-то из этих зайцев успевала изловить. Я завела чудеснейшую молодую няню и обрела частичную свободу от всего, много ездила, много писала и не желала никаких романов и семей. Чувство свободы и молодости с запасом, то есть чувство возможностей – лучшее, что было в тот период, и повторить его, наверное, нельзя.
Через пять лет снова объявилась Лерка – телефонным звонком. Целый час по межгороду она рассказывала свои новости: снимает документальные фильмы на местной киностудии и ездит с ними на разные интересные фестивали, заводит романы, замуж не вышла (не хочет), есть бойфренд на девять лет моложе, но чего-то самого важного по-прежнему нет. Или это только так кажется? Ей немного тоскливо в России, и она с радостью сбежала бы в какую-нибудь цивилизованную страну, но не может оставить мать, да и с мужьями связываться не очень хочется. Я опять спросила про Ларису – повисла пауза, а потом послышался изменившийся Леркин голос:
– Ее убили в Косово. Я думала, ты знаешь.
Нет, я не знала. Я не знала. Убили в Косово.
Мне захотелось встать и немедленно выйти на воздух, но я сидела до самой ночи и не могла пошевелиться, будто меня пригвоздили.
…Вот и еще одно подтверждение привычной аксиомы: каждый проходит свой собственный путь. Как может. Как умеет. Как выходит. Или не выходит. Существует орбита, сойти с которой нельзя. И это бы еще полдела, полбеды. Настоящая беда в том, что жизнь – это вообще причудливая многоактная абсурдистская пьеса без антракта, где все герои ждут своего Годо, а он никогда-никогда не приходит, и неизвестно, есть ли он вообще. Так стоит ли стараться, и страдать, и биться, как Лариска тогда или вот как теперь я…
Я часами ходила потом по бывшему, по «тому» Ленинграду и, как ни пыталась, не могла отыскать ни одной пирожковой нашего времени, из которого мы все так стремились выскочить в мифическое лучезарное будущее, полагая, что количество затраченных сил обязательно окажется прямо пропорционально ожидаемому результату. И что, в конце концов, этим результатом считать? То «наше время», конечно, свернулось, исчезло, и мы, которые остались, – уже не мы, но я по-прежнему не могу не верить в какой-то высший и окончательный смысл и потому ломлюсь в это странное «будущее», как водится, жертвуя сегодняшним днем и скармливая ему настоящее.
Маргарита сидела в кафе напротив Толстоброва и ловила в глазах Николая Степановича искреннее восхищение. Послезавтра на работу, а вчера он звонит и говорит, что необходимо встретиться. Она согласилась, хотя ни выходить, ни разговаривать, ни выглядеть сил уже не оставалось. И вот, размешивая ложечкой горячий шоколад, думала о том, что ни одно движение, с тех пор как она вернулась, не было сделано ею добровольно, все оказались навязаны. Парикмахерская, вернисаж, Валерины коллеги, Генрих и сейчас Толстобров – всё это впивалось в нее по очереди, требуя полного включения и нехотя отпуская. Маргарита смотрела на людей, бодро перемещающихся за окном, и ей казалось, что все они там тоже не по доброй воле, все заставлены и вынуждены двигаться по невидимому кругу, как ослики в Средней Азии вокруг древних колодцев. Вот так бежит, бежит человечек, будто бы изобретая и преодолевая свой, исключительно собственный маршрут, а потом раз – и на каком-то повороте выясняется, что это лишь частичка надоевшего старого круга, невесть как проступившего сквозь новые очертания. Часто эти круги пересекаются, совмещаются, но редко отпускают человека: должно быть, сила притяжения огромна; и нужен ракетоноситель, чтобы, наконец, оторваться. Где его только взять…
– Как девочки? – спросила она Николая Степановича, чтобы что-то спросить, и он заговорил горячо и заинтересованно, потому что о своих дочерях не переставал думать никогда, и все это знали.
– Иринка, старшая, влюбилась, а этот прохвост не звонит, поссорились они, что ли? Неделю уже не звонит, так ты представь, весь мир остановился: она лежит и смотрит в потолок, а мы вокруг на цыпочках, не знаем, что и делать. Доченька, говорю, сходи в кино, в бассейн, ну я не знаю куда, ну к подруге. А она: папа, не напрягай, – и опять в потолок. Пришлось выписывать больничный – ведь выгонят из института. Боюсь, не наглоталась бы чего, таблетки все попрятали, дежурим вот по очереди то жена, то я, одну не оставляем.