Она летела стрелой по шоссе, и мучительные мысли выскакивали из головы, как упругие мячики, растворяясь где-то позади. Как же она раньше до этого не додумалась… Вырваться, вырваться. Кириллов? Ну его вдребезги. Работа? И ее туда же. И чего она к ним привязалась? Один из миллиона вариантов бессмысленной и бестолковой жизни. Всего лишь вариант. Не лучше и не хуже прочих. Не нужна? И они не нужны. Не нужны. Надо только запомнить и удержать это легкое состояние безразличия ко всему. Вдребезги, вдребезги. Вот ключевое слово. Она его запомнит, будет всё время произносить и сможет удержать. Сто сорок, сто тридцать, сто сорок… Какое гладкое и ловкое шоссе – она никогда раньше не ездила с такой скоростью. Боялась, глупая. А зря. Нет ничего, только желание лететь и лететь сквозь вязкую темноту – прочь от давящих мыслей. Им нельзя поддаваться. Или они – или ты. Странно, так мало машин, будто ей нарочно уступают дорогу, по которой можно катиться и катиться без конца. Бензина много, это хорошо. Сто сорок, сто тридцать, сто сорок.
Может быть, все эти события – лишь повод для глобальных перемен. Да, всё сломать, уехать, например, в Австралию. Еще полжизни есть. Ну ладно, не полжизни – треть-то точно. И жить у океана. Совсем одной. И никого не видеть. Не ждать. И не хотеть. Ведь можно не хотеть, не ждать? Не ждать – и, значит, быть совсем свободной. Равнодушной.
Лобовое стекло замутилось моросью, пришлось включить дворники. Жаль, она хотела попробовать: можно больше? Машину не подбрасывало, не заносило, она стала даже устойчивее и одновременно легче, и, ободренная этим ощущением, Маргарита снова и снова давила на газ, не чувствуя ни малейшего страха и вглядываясь в темноту, которая излечивала ее своей бесконечностью. Давным-давно нужно было возвращаться назад, но для разворота следовало значительно сбросить скорость, а именно этого-то Маргарита и не хотела, боясь снова почувствовать распирающую изнутри боль. Ей казалось, как только она начнет сбрасывать скорость, всё вернется с удвоенной силой, и она этой боли не выдержит. Дождь усилился, а она всё летела и летела, почти радуясь так долго длящейся передышке.
Темнота сгустилась, огни по сторонам стали реже и тусклее. Маргарита не понимала, где находится, но страха не было. Напротив, проступило мало свойственное ей любопытство. Что будет дальше? Как она вернется? На какое-то мгновение ей даже сделалось весело, и она подумала: «А не остановиться ли?..» Но додумать не смогла. То, что случилось дальше, она не успела ни осознать, ни предупредить. Небольшой поворот неожиданно вынырнул из темноты. Она резко нажала на тормоз, и ее в доли секунды вынесло на встречную, до этого пустую. Ослепительный свет фар. Кабина огромной фуры. Крутой поворот вправо, который руки сделали помимо сознания. Оглушительный звон. Резкая боль. А потом всё как будто бы выключили и плотно закрыли.
…Маргарита снова была в Италии, на уходящем к горизонту песке, на бесконечном берегу Адриатического моря, тем же ветреным серебристым утром. Но эта была другая Италия: с живописными, поросшими зеленью скалами, естественными водопадами, цветущими магнолиями и ярким, пронзительным небом, как на полотнах старых мастеров. Маргарита шагала, не ощущая ни тепла, ни холода, ни дуновения ветра, стараясь не отстать от спутника, с которым о чем-то говорила на чужом, малознакомом языке. Он знал то, чего не могла знать она, и это знание стояло между ними. В его интонациях и жестах сквозило участие, хотя он почти не смотрел на нее. Спутник был красивым мужчиной лет сорока, но его участие было скорее участием брата и друга, нежели любовника. Она и сама испытывала к нему что-то вроде сестринской нежности.
Маргарита спрашивала и сама же переводила себе свои вопросы и его ответы, которые были непонятны и уклончивы.
– Зачем я здесь и кто я?
– Ты маленькая Консуэло, и ты здесь дома, – ответил человек и улыбнулся одними губами. – Но скоро ты вернешься, чтобы закончить то, что начала. Ты здесь по доброй воле, и потому ты не должна бояться.
– Я не хочу туда, назад, я так устала.
– Вряд ли я могу тебе помочь. Передохни и возвращайся. Так нужно.
– Я не хочу, я больше не хочу. Нет, не могу – это другое, я остаюсь, ты мне поможешь здесь остаться?
– Сюда нельзя раньше срока, – мягко возразил человек и, не останавливаясь, дотронулся до руки Маргариты. – Ты не закончила рисунок жизни. Его нельзя оставить неоконченным.
– Не помню. Ничего не помню.