Я знаю, что попала в одну из лучших больниц, и она даже пугает своей громадностью. Вчера брела на УЗИ и, свернув не туда, куда нужно, напоролась на гигантский стенд с фотографиями недоношенных детишек в кувезах. Крошечные, голенькие, утыканные трубками, они наглядно демонстрируют оптимистичную статистику: с каждым годом смертность таких детей сокращается, это показано на графиках. Не в силах оторваться, я стояла и целую вечность с ужасом рассматривала их сморщенные беззащитные тельца, пока на меня не наткнулась акушерка Лена:
– Видите, здесь самая современная аппаратура, выживают такие крохи! Сегодня, кстати, выписали одну – родила девочку в двадцать шесть недель. Выходили.
– Двадцать шесть? Невозможно, – придя в себя от Лениного голоса, выдавила я.
– Возможно, возможно. У нее и сокращений никаких не было: воды отошли – и всё. Молодая, гораздо моложе, чем вы.
Молодая, немолодая… Тот, кто хоть раз сюда попадал, знает, что дело не в этом. А в чем, я сегодня думать не буду. За последние два месяца у меня самая настоящая, пусть и короткая, но прогулка, и я буду просто гулять с абсолютно пустой головой.
Дворик, куда меня так удачно выпроводила Люся, однако, не самое тихое и безлюдное место. Разделяющий своим пространством два гигантских крыла больницы, он служит и кратчайшим путем между ними, так что персонал то и дело снует здесь по давно проторенной дорожке в своих бесконечных заботах и целях, которым несть числа. Вот бежит стайка студенток, опаздывающих на практическое занятие. Вот в ведрах, неплотно прикрытых крышками, несут обед с кухни. А вот медсестры вышли покурить и обсудить свои проблемы и начальство. Стандартные картинки повседневности представляются мне этюдами инопланетной жизни обычных, не беременных и не понятных мне сейчас людей, к которым я сама когда-то относилась: летала, болтала, смеялась. Смогу я к ним вернуться хоть когда-то?..
Кажется, впервые за всё это время я чувствую что-то вроде ностальгии по бестолково-беззаботным временам, ушедшим сквозь пальцы. Эти вечные редакционные чаи и посиделки посвященных, осмысленно-бессмысленные встречи и прихотливо вьющийся узор общения. Люди. Мысли. Истории. Тексты. Разговоры, разговоры, разговоры. Поток людей, поток общения и преисполненный значений внешний мир. Всё ухнуло, всё растворилось, всё рассыпалось. Любимый тост – за расширение жизни! – сейчас совершенно неуместен. Та моя жизнь не зовет меня обратно. А я – ее. Но я, наверное, скучаю. Я должна скучать по этому потоку хотя бы подсознательно.
Среди огромного количества людей я нахожусь почти в тотальном одиночестве, и моя одноместная палата всё больше и больше приобретает черты одноместной камеры, той, где пребывают до объявления приговора, и я учусь не ждать своего приговора, не торопить его и не бояться. Не бояться. Как можно меньше сил тратить на бесполезные метания и страхи. Но совершенно их преодолеть не удается, и я всё время жду – утра, обеда, вечера, обхода, наступления ночи… Главное-то, ночи. Это передышка, пауза, единственная возможность отключиться, которой я в полной мере пользуюсь. Ну а до ночи как-то доползаю. И доверяю я ей больше, чем дневному времени. Я почти уверена, что ночью со мной ничего не может случиться, а дня опасаюсь. Днем намного больше волн и колебаний, больше отражений, они идут насквозь, мы не в силах защититься. День непонятен, агрессивен и долог.
Но и ночь всегда поделена на части: спина требует отдыха и поднимает меня с кровати то в час, то в два, затем в четыре и в шесть утра. Что-то неизменно щелкает в голове, я с усилием открываю глаза, постепенно встаю и ползу по короткому коридору туда и обратно, засыпая на ходу. Доползаю до окна, зачем-то обязательно в него смотрю – там торчит неизменная голая ива, разглядываю ее минут пять, прислушиваюсь к себе, убеждаюсь, что всё правильно, всё на своих местах, возвращаюсь в палату, говорю себе, что спина отдохнула, и тут же опять засыпаю. Иногда удается проспать часов шесть подряд, и тогда я делаю более длительный перерыв и дольше разговариваю с ивой, разглядывая неменяющийся скудный пейзаж.