Маргарита в который раз подумала, что ничего о нем не знает, и эта информация – единственная, что он соблаговолил ей сообщить.
Одним движением он открыл замок, быстро провел ее по длинному извилистому коридору, где им никто не встретился, и, когда они оказались в комнате, не говоря ни слова, подхватил на руки, поставил, поцеловал в обе ссадины и опять ощутил на губах ее слезы. Он ни о чем уже не спрашивал, исследуя губами ее лицо, шею и медленно спускаясь ниже.
Восемь страшных дней были вычеркнуты, лишь только она вдохнула его запах и ощутила его тяжесть и напряженное дыхание. Всё закружилось и как будто бы взлетело вверх. Она не поняла, как оказалась на диване, как прижала к себе его голову, как они сплелись в одно целое, и это не было ни страшно, ни стыдно. Исчезли город, комната и мысли. Исчезло осознание того, что происходит. Исчезло всё. Разноцветный калейдоскоп во всё небо разрастался и уходил ввысь, втягивая ее в свои потоки. Она то взлетала вверх – всё выше и выше, – то кружилась с зелеными звездами, то мягко струилась над чем-то. Она и сама излучала эти ослепительные огни, плела из них узоры и улетала, совсем не думая о том, как будет возвращаться. И как же не хотелось возвращаться! Тела будто и не было вовсе. Каждое движение приносило волну наслаждения, которое росло и зрело изнутри и вдруг разразилось пульсирующим долгим взрывом. За ним последовали короткая пустота – и медленное приземление.
Маргарита чувствовала, как в нее возвращается жизнь, как она выздоравливает, как всё вокруг и в ней обретает смысл. Как постепенно всё выравнивается, становится на свои места, и страхи уползают в свои норы. Ей страшно захотелось спать, но спать было нельзя, и она попросила сварить кофе.
– Сейчас! – вскочил Кириллов и бросился к шкафам. – Ты у меня голодная, а я не предложил. Есть хлеб, оливки, сыр. Ты ешь оливки в это время суток?
Маргарита видела, как он взволнован и неловок, как плохо дается ему роль хозяина, но на помощь не спешила, наблюдая за его бестолково-суетливыми движениями и внутренне улыбаясь своему вдруг явленному превосходству. Превосходству возраста?
Закутавшись в мохнатый синий плед, она рассматривала древний, отлично сохранившийся паркет, высокие потолки, допотопный светлый комод, а заодно пыталась понять, как она здесь оказалась. Скользила взглядом по круглому столу на ножке, по этажерке с книгами, огромному трюмо и не могла отделаться от ощущения непонятно откуда возникшей ремарковской атмосферы. И дело было не в том, что главный герой «Трех товарищей» тоже работал в автомастерской и тоже жил в коммуналке, которая там называлась «пансион». Дело было, конечно, не в этом.
Но тут какая-то смутная тревога шевельнулась, скользнула, погасла, оставив легкий холодок. Пришлось ее прогнать беспечной фразой:
– Зачем тебе комод?
– В нем хранится плитка. Сейчас ее достану и сделаю яичницу.
– Не нужно. Только кофе, сыр. Не была в коммуналке лет двадцать.
– Вот здесь печенье, я сейчас.
Маргарита кивнула и закрыла глаза: они слипались от свинцовой тяжести, организм требовал отдыха, словно после длинного-предлинного утомительного перехода, который наконец кончился, но вот-вот начнется снова. «Только одну минуточку, – разрешила она себе, – совсем чуть-чуть». И куда-то провалилась.
Когда Кириллов вернулся, то чуть не выронил поднос: вполоборота отвернувшись к стене и положив под щеку руку, Маргарита безмятежно спала, и на ее лице было выражение такого покоя, что он опять ее не узнавал.
Немного потоптавшись и сделав несколько бессмысленных движений, он опустился в кресло у окна, достал было газету, но читать не мог и, сосредоточившись на трещинке в стене под потолком, устроился в своей любимой позе, закинув за голову руки и вскинув ногу на ногу.
Короткий питерский день угасал на глазах, еще немного – и он уже не видел Маргариту. Сизые расплывчатые пятна на диване стали казаться большой утомленной птицей со сложенными крыльями.
Прошел час, или два, или пять – он совершенно потерялся во времени, запрещая себе двигаться и тревожить ее сон. Маргарита была на грани нервного истощения, в чем он уже не сомневался. Он запретил себе даже поворачиваться в ее сторону и зачем-то смотрел в окно, где были видны только коричневые, выцветшие, только для Петербурга характерные крыши на фоне клочковатых облаков, и те растворялись в темноте одна за другой. Когда, наконец, ни одной не осталось, он вдруг растерялся, не зная, что делать. Давно пришли соседки и громко хлопали дверями, отвечали на звонки, включали телевизоры и свистящие чайники. Квартира оживала и наполнялась звуками – она не просыпалась. Кто-то уронил сковородку так, что вздрогнули стены, – на диване никакого движения.