– Ну, почему вы так? Никто ведь не знает…
– …Где его любовь настигнет? Оставьте, свой запас я выработал. И рад бы так влюбиться – не могу, увольте.
Светланов помолчал, поиграл салфеткой, внимательно посмотрел на Маргариту и будто про себя сказал:
– Только знайте: с мужем история не закончена. Подумайте серьезно, прежде чем заканчивать. Он тоже думает… сейчас. Не торопитесь, прислушайтесь к себе, тут есть о чем подумать. Не решайте сразу. А Кириллов пусть едет. Пусть хоть на Марс летит. Не убивайтесь вы о нем. Может быть, это вообще единственный способ, чтобы ему захотелось вернуться… Ах, всё пустое, всё проходит. Ведь мы в своей гордыне думаем, что что-то определяем и решаем, а всё и написано, и определено, и сшито. Живите, как живется – и, как велели, радуйтесь.
Маргарита кивнула задумчиво и посмотрела Светланову прямо в глаза:
– Да, вы правы, конечно, вы правы. Но существует одно обстоятельство: я… Я беременна и собираюсь рожать.
Глава X
34–36 недель
Я лежу и пытаюсь радоваться этой цифре – тридцать четыре. Почти восемь месяцев…
Вот и еще две недели прошли: все постояльцы отделения опять сменились, и только я здесь, кажется, навечно. Из лечения остался один электросон, от которого я всё время пытаюсь увиливать. Приходит элегантная сосредоточенная Эра, молча меня измеряет и слушает, молча считает мой пульс – так же молча уходит. Думай об этом, не думай… Вот я и не думаю.
Три раза приезжала Маргарита Вениаминовна – все три раза я ее не узнала. Бессчетное число вплетенных кос и жизнь в глазах. Как у Пиноккио. Рассказывала мне о Микеланджело…
Алеша говорит, я здорово поправилась и стала похожа на бегемота. И точно – передвигаться теперь тяжелее, потребовалась новая пижама. Значит, всё хорошо – мы растем. Но я этого не замечаю. А замечаю другое: оказывается, что животы у нас, беременных, – все разные. У кого-то торчит, у кого-то висит, у кого-то – как проглоченный мяч, или как полусфера… Есть животы-яйца, неправильной формы шары, панцири, груши, корыта. И носят их тоже по-разному: кто-то с достоинством, словно корону, кто-то с гримасой усилия, а кто-то и совсем не замечая.
Нет, все-таки девять месяцев пережить, наверное, можно. А если бы, как у слонов, два года?
И еще: я совершенно не могу понять, как это люди имели по десять детей и, значит, лет по восемь за жизнь ходили с животами!
На днях наш роддом показали по всем центральным каналам. Я, конечно, не видела, но информация мгновенно просочилась: девчонка из области родила четырех младенцев от двух до двух с половиной килограммов. Все живы и даже не на аппаратах – папаша, правда, в обмороке. Я говорю себе: ну вот, хороший знак, если уметь читать…
Не знаю, что с Олей и Марком. Дней десять назад она заходила, рассказала, что ребенка крестили, что удалось договориться с главным, и священник провел обряд прямо в ПИТе. Дойти бы, узнать бы – никак. За обещанную мною неделю ситуация мало в чем изменилась, но я так долго убеждала Олю, что раз он всё еще живет, то теперь точно уж выживет, что поверила в это сама. Видимо, Олю все-таки выписали, но спросить совсем не у кого. Вот и моя спасительница Лена куда-то запропастилась, а Эру Самсоновну расспросами отвлекать неудобно. И так я к ней пристаю по всякому поводу. Даже с мамой разрешила мне поговорить из ординаторской по межгороду. Но лучше бы не разрешала: объяснить толком я всё равно ничего не смогла – весь разговор проревела.
Не буду ни с кем говорить. Ведь знаю – не нужно, нельзя. Зачем-то опять сорвалась.
Зато вчера я совершила подвиг – дошла до часовни (метров пятьдесят), обогнула ее и, обнаружив примыкающий к ней боковой выход за территорию больницы, не удержалась и выползла за калитку, где ходят обычные, не больничные люди. Немного подморозило, но гололеда не было, и брела я довольно уверенно, пока издалека не заметила светофор и прочие огни большого города, поразившие меня, словно доисторические ящеры. Огни мигали, переливчато светились, беззаботно искрясь и сверкая, словно и не было здесь обезумевшей Оли с ее страшным обещанием, вернее, сотен тысяч этих оль и этих марков. Я забыла про город, который живет своей собственной жизнью, совсем не интересуясь такими мелочами, как жизнь и смерть зачем-то копошащихся в его недрах людей. Я была уверена: мы, больничные, – на необитаемом острове, откуда каждый выбирается как может… если может.