Прислушалась к животу – всё спокойно. Чуть постояла, подумала о том, что там, на шумных улицах, скорей всего, зачем-то уже начали устанавливать новогоднюю иллюминацию, вздохнула и – поползла назад к своей калитке.
Да! Как говорила курица Джинджи из известного мультика, все заборы – они в голове… Ходила я, однако, целых сорок пять минут – мой абсолютный рекорд, который мне побить, конечно, не удастся.
…Алеша привез ноутбук, и я впервые за все эти месяцы посмотрела мультфильм про «Побег из курятника» и те самые заборы, которые в моем случае называются страхами.
Чтобы от них отодвинуться, я думаю о том, что сейчас самое главное – дожить до декабря, а это десять дней, всего лишь десять. Декабрь – это праздничный месяц. В декабре легче жить, и вообще шансов больше.
Вдохновленная этой сомнительной мыслью, запросила из дома энциклопедию по импрессионизму – лежать, рассматривать картинки.
Лежу, смотрю на всемирно известную бедняжку Жанну Самари, умершую от тифа во цвете лет, но думаю совсем не о Жанне, а о том, что хотим мы того или нет, но все женщины делятся на две неравные категории: женщины-матери (абсолютное большинство) и женщины-любовницы. И как бы старательно женщина-мать ни пыталась поменять свое «амплуа» или (что происходит чаще) оба их совместить, суть ее всё равно вылезает. Потому что невозможно цвести и плодоносить в одно и то же время. Поцвела-поцвела – плодонось.
Вот и Ивона Кабальеро Марчос… Ее история, которая врезалась в память двадцать лет назад, хотя тогда меня эти вопросы волновали меньше всего на свете. Совсем они меня не волновали.
Ивона. Ленинград. Первый курс.
Все спрашивали: мексиканка? испанка? При желании темноволосая и кареглазая с тонкими чертами лица Ивона сошла бы за кого угодно. Но она была чистокровная полька, хотя испанский учить, конечно же, пришлось, раз уж муж оказался кубинцем. Куинцем, как все они говорили… А родная ее фамилия наша, славянская, – Гапанюк.
Ивона оказалась первым человеком, с кем я познакомилась в общежитии на Новоизмайловском. С этим проблем тогда не было: поступил – получай место. Комендантша величественно брала амбарную книгу и, не глядя на нас, новоиспеченных студентов, в порядке живой очереди выкрикивала номера комнат и вручала ключи. Так меня поселили к Ивоне.
Момент в ее жизни был самый что ни на есть драматический: пятикурсница Кабальеро Марчос две недели назад проводила мужа Серхио (он закончил институт на год раньше) и трехлетнего сына Икара на Кубу, и теперь ей предстояло прожить здесь одной целый год. Вся стена была увешена фотографиями счастливого семейства, глядя на которые она рыдала весь день, а потом, утомившись, засыпала, чтобы набраться новых сил для завтрашних страданий. Со всех снимков смотрели чернокожий улыбчивый Серхио и полукровка Икарчик, смугленький яркий малыш с очень выразительным взглядом и длинными кудряшками. В этой комнате их семья прожила почти четыре года, и она, конечно же, там и сям напоминала о недавнем присутствии ребенка. От этого становилось не по себе.
Я была человеком вне контекста, и мне, как случайному долгоиграющему попутчику, доверялись любые подробности и живые картинки.
Веселого студенчества у Ивоны практически не было – в восемнадцать она приехала в Ленинград из небольшого польского городка, с места в карьер влюбилась в кубинца Серхио (в Герценовском всегда была большая кубинская диаспора) и чуть ли не первый опыт закончился классической дилеммой: делать аборт или всё же не делать…
Не представляю, как они нянчили малыша в чужой стране, учась при этом на дневном и живя в абсолютно неприспособленном для ранней детской жизни общежитии, но муж благополучно получил диплом, и ребеночек из пеленок, как это ни странно, вырос. Дело было за малым – доучиться жене и лететь через весь земной шар на этот Остров Свободы воссоединяться с семьей, где еще и свекровь, и золовки… Письма от Серхио приходили исправно, и из каждого выглядывала детская кудрявая головка на фоне длинных пальм и пронзительных океанских просторов. После каждого послания Ивона летела на международный переговорный пункт на «Московских воротах» – и снова рыдала.