В двадцать три один год – это много. На свободную от фотографий стену Ивонка водрузила календарь, чтобы зачеркивать прожитые без семьи дни, которые тянулись так долго, как это бывает только ленинградской осенью, которая не собирается перебираться в зиму.
Месяц из этого дивного года был пущен, конечно, на ветер. Потом случился день рождения ее подруги Ёлки, где веселилась вся польская диаспора (не менее обширная, чем кубинская), и Ивонка засобиралась туда – ну прямо как на первый бал. А на балу неожиданно и со всей прямотой выяснилось, что, кроме пеленок и готовки обедов для мужа на общей студенческой кухне, в жизни существуют, например, танцы и всякие прочие глупости. Сказать, что это открытие ее потрясло, – ничего не сказать. Несколько дней она была возбуждена и одновременно ошарашена так, что перестала говорить о муже и напряженно думала, думала. Периоды бурной радости сменялись угрюмым молчанием, апатией, и снова начиналось возбуждение. Затем был еще один день рождения и еще один вечер в землячестве, откуда Ивона вернулась под утро с приконченной бутылкой коньяка и в приступе ярости принялась рвать и жечь фотографии мужа. Сцена была впечатляющей, еще бы чуть-чуть – и случился пожар. Но тут влетела Ёлка, затушила огонь своей дорогой шубой и прояснила ситуацию: кто-то из соотечественников, не справившись с душевным порывом, оповестил Ивону по поводу коварной измены мужа – и, что хуже всего, не с кубинкой, а с полькой.
– …Нет, но вы представляете? В том году, когда я улетала с Икаром домой на каникулы!
От того, чтобы разводиться заочно и прямо сейчас, Ёлка ее героически удержала, но от алкоголя спасти не могла: Ивонка пила каждый день, а напившись, принималась рвать, метать и рассказывать нам всё сначала. Дело кончилось отравлением и больницей, но водка ей все-таки помогла: пережив самый острый период, потихоньку она начала успокаиваться, взялась, наконец, за диплом и, как-то разбудив меня среди промозглой ленинградской ночи, шуршащей шинами троллейбусов, вдруг заявила ободренным голосом:
– Марылька, ты понимаешь, а ведь я теперь тоже свободна. Если он, то и я, понимаешь? У меня теперь руки – развязаны.
Про женскую свободу помолчим – лучше вспомним поэта Некрасова.
Но наступило Рождество, величайший католический праздник, – Ивону нашу будто подменили. Замелькали мужчины, подарки и рестораны – всё то, чего у нее никогда не было. Моя соседка редко ночевала дома, а когда всё же появлялась, было понятно, что жизнь ее зря не проходит. Но сейчас она будто оправдывалась:
– Матка Боска! Ведь я все эти годы и общалась-то только с кубинцами! Я по-польски и говорить разучилась…
До этого чуть полноватая и рыхлая, Ивона резко похудела, поменяла гардероб и стала выглядеть как девочка. Бегала по этажам, как коза, обзавелась короткими юбками, то и дело перекрашивала волосы и пела под гитару «Бэса мэ мучо». Девушка наверстывала упущенное, как только могла, а когда оторвалась по полной, принялась взвешивать свою жизнь – замаячило лето и госэкзамены. То есть остров несвободы и старая сказка, которая виделась как ужасная непоправимая ошибка и крах едва выглянувшей жизни. И рыдала теперь она по-другому.
Каждый вечер курила, ревела и взвешивала. Кофе сварит себе – и по новой. И было о чем здесь реветь. На одной стороне – ненавистные Куба и муж вместе со страстно любимым Икарчиком. На другой – жизнь, полная возможностей, мама и Польша, которая представлялась Аркадией, ускользающей навсегда.
С тех пор для меня ароматы даже самого лучшего кофе – это запах нерешенных вопросов, неясности и обреченных, тупиковых ситуаций.
Ивонка, как все поляки и почти все иностранные студенты, всю дорогу употребляла один свежесваренный кофе, для чего возила с собой из Варшавы джезвы, а в Варшаву – килограммы, просто тонны кофейных зерен. То, что сейчас лежит в любой поселковой лавке, что сегодня никто не берет – кофе и шоколад, – тогда было лучшим ленинградским презентом, и студенты из соцстран набивали ими все свои сумки и тащили через таможню.
– И что, что она в конце концов решила!? – спрашивали меня внимательные слушательницы, когда я рассказывала эту историю в разных женских компаниях с одним и тем же успехом.
И я снова вспоминала поэта Некрасова:
– Что решила? А что тут решать? Полетела на Кубу как миленькая. Устроила «прощальные гастроли», утерла слезы – и вперед. Еще визу давать не хотели: ходила, просила, платила… И ведь знала, что летит навсегда, что в лучшем случае за всю жизнь приедет в эту Польшу раз пять или шесть.