Конечно, люди с возрастом меняются. В них, как в природе, что-то нарастает, кристаллизуется, образовывая новую породу, или наоборот, рушится, размывается, приводит к пустотам. В последние годы такую новую породу она чувствовала в Валере, ощущая почти физически, как он становится всё более самодостаточным и жестким, особенно если речь идет о работе. Он стал меньше нуждаться в друзьях, дружеских посиделках, даже как будто и в отдыхе, и всё больше – в одиночестве, лучше сказать в уединенности. Какие-то пять – семь лет назад ни один праздник не обходился без шумной компании, и всегда стихийно собирались у них, и сидели до утра, ничуть не тяготясь ни числом гостей, ни количеством сказанного и выпитого. Сейчас он всё время в мастерской, куда почти никого не приглашает, и даже она старается не заходить туда лишний раз, чтобы не нарушать границ его мира, обозначившихся совсем недавно. Наверное, и она изменилась, стала другой, только до этого никому нет дела, в том числе и мужу.
Телефон зазвонил снова и действительно заговорил голосом Кириллова:
– Хотел узнать, как у вас дела.
– Как всегда. А у вас?
– Рутина. А ваш подарок я повесил над диваном.
– Надеюсь, он вписался?
– Скорее нет, чем да. Но перевешивать не буду, лень. Чем вы занимались всё это время?
– Всем и ничем.
– Понятно. Как и я. Какое у вас настроение?
«Никакое», – хотела сказать Реутова, но вместо этого сказала:
– Для Петербурга осенью вполне приличное.
– Ну да, ну да…
Пробормотав две-три ни к чему не обязывающие фразы, он попрощался и повесил трубку, а она пожалела, что вернулась в кабинет, потому что теперь, после этого звонка вежливости, нависла необъяснимая тяжесть, и она почувствовала себя обманутой, будто ей что-то пообещали и не дали. Она даже села в кресло, посидела так, пытаясь разобраться в своем настроении. И как всегда, стала задавать себе вопросы и сама же на них отвечать.
«– Ты ждала его звонка?
– Не ждала. Почти не ждала…
– Тогда почему расстроилась?
– Я не расстроилась.
– Нет, ты расстроилась.
– Хорошо. Но совсем немного.
– Почему?
– Потому что надеялась, он продолжит за мной ухаживать, вот почему! А он: „Как дела?“ – и всё.
– Тебе нужны его ухаживания?
– Я не знаю.
– А честно?
– Я не знаю. Но мне приятно.
– Ну хорошо, допустим, они есть, и что?
– Не знаю.
– Ты готова завести роман со своим бывшим студентом?
– Ни в коем случае!
– А честно?
– Я не знаю. Скорее, нет. Но на теплоходе мне с ним было легко и приятно, и я подумала, что…
– Что?
– Ничего. Пустое. Пора домой».
Быстро шагая по больничному саду, Маргарита Вениаминовна уже почти радовалась этому звонку, словно поставившему всё на место. Как и большинство людей ее возраста, больше всего на свете она ценила психологический комфорт и стабильность. Делая всё, чтобы удержать это настроение, она приехала домой, предвкушая очередной уютный и милый семейный вечер.
И всё прошло соответственно давно утвержденному сценарию: круглый стол под красной скатертью, разговор междометиями, заменяющий диалоги, запеченная рыба с картошкой, салат и крохотные фруктовые пирожные, какие делают только в местной кондитерской за углом. И даже фильм какой-то веселый и умный показали по телевизору, после чего мир пришел в то сладкое равновесие, которое всегда так необходимо и от которого тотчас начинаешь убегать, едва оно наступит.
Реутова уже лежала и пробовала читать, когда в комнату вошел муж и протянул телефонную трубку:
– Там, кажется, Эльза.
– Извини, бога ради, Андрюша заболел. Вадик уехал к родителям в Тихвин, ребят нет, я одна. Не знаю, что делать.
– Ничего, я не сплю. Что с ним?
– Температура тридцать девять и кашляет нехорошо, всё время плачет.
– Постой, как кашляет?
– Будто что-то мешает, и дышит тяжело. Лающий кашель.
– Наверное, стеноз. Вызывай «скорую». Открой кран с горячей водой, напусти в ванную пару, пусть дышит теплым влажным воздухом. Кларитин дома есть? Супрастин?