Она и не заметила, как Гончарова стала проблемой. Именно Гончарова – за других пациенток Маргарита Вениаминовна боялась не так, потому что только в случае с Гончаровой почти всё определялось психологическим фактором. Никакой внутриутробной инфекции – Маргарита была убеждена – у нее не было, было что-то другое. Только что? С Гончаровой начинала обход, два-три раза заходила в течение дня и даже давала рекомендации по ее поводу дежурным врачам, чего в принципе никогда раньше не делала. И потом – этот сон, от которого она проснулась в холодном поту среди ночи и до утра не могла сомкнуть глаз. Ей приснилось, что Гончарова висит над пропастью, как в американских триллерах, а она, Маргарита, пытается вытащить ее за руку – у обеих кончаются силы.
После этого сна она и поехала к Гамбург, понадеявшись на ее руки. И еще. Ей казалось… нет, не казалось – она вдруг стала думать, что от того, вы́носит или не вы́носит Маша Гончарова своего ребенка, каким-то странным, фантасмагорическим образом зависит и ее, Маргариты, линия жизни.
Проще всего было, конечно, списать эти свои ощущения на начало психоза, но с каждым днем странная «зависимость» проступала отчетливее, и, в конце концов, Реутова стала воспринимать ее как данность.
Нет, разумеется, она всегда была внимательна к больным, но, как правило, оставалась «над ситуацией», что было более благоприятно для лечения. Но сейчас она невольно перешла эту черту и, испугавшись, обратилась к Эре.
Буквально на другой день Гончарова сказала, что уже не чувствует таких сильных сокращений, начала потихоньку ходить, и Маргарита немного расслабилась, занялась своей жизнью.
Она допоздна засиживалась на работе, а после объезжала магазины. Перерыв весь гардероб, выяснила, что для беготни по экскурсиям он не годится. Нет удобных туфель без каблука, брюки сплошь офисные, а куртки – теплые. Но результат шопинга заметно исправил положение: ярко-терракотовые и алые джинсы, белые дышащие кроссовки, несколько выразительных кофточек и куртка стального цвета. Сумку было решено взять летнюю – с огромным красным «рубином» и прочей бижутерией, делавшей ее совершенно неотразимой. Вид она имела не новый, но Реутова никак не могла найти ей равноценную замену – вот и носила третий сезон подряд, чувствуя странную привязанность к этому красному камню неправдоподобно глубокого цвета и блеска.
Несколько раз ее провожал с работы Кириллов. Как-то они даже съездили погулять в Павловский парк, но не специально – Маргарите Вениаминовне срочно понадобилось отвезти бумаги коллеге, и Кириллов вызвался показать дорогу, так как сама она еще плохо ориентировалась вне города. Заскочили в парк на полчаса, а бродили около двух – возвращаться не хотелось. Он всё время что-то рассказывал и о чем-то расспрашивал, но, как ни странно, совсем не мешал и всегда был уместен.
Она с удивлением заметила, что начала к нему привыкать, и даже подумала, что, наверное, хорошо было бы побродить с ним по Венеции-Флоренции: вдруг ее начнет тяготить одиночество? Сказала, что уезжает, просила ее не терять и все-таки слетать, как он собирался, на море. Кириллов рассеянно кивнул, не выказав никакого интереса. А дня за три до ее отъезда исчез – не появлялся и не звонил, оставив в душе смутный осадок.
«Уехал», – решила Реутова и начала собирать дорожную сумку, загружать холодильник.
Муж пропадал в мастерской, домой возвращался с лихорадочно воспаленными глазами и даже, казалось, был как будто рад, что она уезжает: предстоящая выставка забирала его целиком.
Вечерами она читала Набокова. Как-то не спалось, взяла с полки что первое попалось – оказалась «Защита Лужина», – и не могла остановиться. Образ шахматной игры как метафора устройства мира захватил ее настолько, что ей физически передались мучения бедного Лужина. «Правда-правда, – думала она вслед за Лужиным, ощутившим себя пешкой в сложной игре, – ты чего-то там царапаешься и суетишься, как муравей, а в результате всего лишь выполняешь в который раз навязанную комбинацию. Именно комбинацию. А выйти – невозможно?» Она запуталась, упустила время. Упустила время – упустила жизнь. В этом всё дело. И тут же ей мучительно захотелось, чтобы ее, как Лужина, захватила совершенно посторонняя идея, дело, которое определило бы жизнь, не оставляя сил на сомнения, метания, а главное – желания. Желания. Нет желаний – нет проблем. Или это и есть проблема?
Рано утром, когда муж вез ее в аэропорт, она дала себе слово прекратить об этом думать, как только окажется в самолете. Группа, в которой ей предстояло путешествовать по Италии, подобралась невыразительная: две юные плюс две пожилые супружеские пары, два приятеля лет тридцати пяти, девушка с матерью, остальные – тетки без возраста, каковой, должно быть, и она кажется всем со стороны. Портрет социума в миниатюре.