Попав в магнитное поле этого мифического города, Маргарита смутно осознала, что ничего никуда не девается, всё происходит здесь и сейчас – нет срока давности. Давности нет. Попытка додумать эту мысль была обречена на провал. Да и вряд ли ее можно назвать мыслью – скорее, ощущение, догадка, блик.
– Что с вами, Рита? – с усилием оторвал ее от этой картинки Кириллов. – Вы так потеряетесь, группа уходит. Я взял вам наушники.
И она не удивилась этому внезапному «Рита», даже как будто обрадовалась, кивком головы давая понять, что не против.
Экскурсовод-итальянка подробно и долго рассказывала о Казанове – его подвигах, победах и приключениях на фоне этих стен.
«Зачем это?» – спрашивала себя Маргарита, впиваясь взглядом в каждое здание и с детской радостью узнавая картинки, знакомые по пейзажам в Эрмитаже и Пушкинском музее, и удивляясь этому узнаванию.
…Передвигаться здесь и впрямь оказалось сложно. Толпы людей со всего света направлялись к площади Сан-Марко разными потоками, которые росли на глазах. Текли, а затем замирали как вкопанные у дворцов и храмов, которые не поддавались мгновенному восприятию – столь сложен и причудлив был их рисунок, столь роскошны были мраморные колонны всех оттенков розового, бордового, серого и зеленого, столь разнообразны скульптуры и скульптурки на золотом и ярко-синем фоне, мозаики и фрески, остроконечные декорированные фронтоны, завершающие порталы и оконные проемы, украшенные ажурной, рельефной резьбой…
Между экскурсией и катанием на гондолах Маргарита, Кириллов и Светланов бродили по узеньким улочкам, всё время стараясь запомнить дорогу и боясь заблудиться. Они двигались, точно в лабиринте, практически наугад, заглядывая в магазины и дворики, и с каждым шагом состояние ирреальности усиливалось. Маргарита то и дело гладила кирпичи, дотрагивалась до камней. И снова, по уверению Алексея Петровича, со временем произошла странная штука:
– Оно растянулось. Ну, сколько мы здесь, Риточка, часа четыре, больше? А кажется, неделю.
– Не неделю. Небольшую, но отдельную жизнь…
– Слушай, тебе тут какой-то мужик вчера звонил, – сказал Алеша.
Мне хватило двух вопросов, чтобы понять: Олег.
– И что ты ответил?
– Ну, что ты в больнице.
– А он?
– Ох, ах, что случилось?
– А ты?
– Сказал, что ждем ребенка.
– А он?
– По-моему, грохнулся в обморок.
И даже эта новость меня не взволновала.
– Может, увезу тебя домой на выходные? А что, разложу переднее сиденье, ты ляжешь. Тут ехать-то!.. Я бы от этой больницы уже давно сошел с ума…
Я выросла в больничном городке – дом стоял напротив центральной районной больницы, на территории которой мы играли. Клумбы, дорожки, лес вокруг. Ну и, конечно, вечные мамины разговоры о чудесах реанимации, когда человека буквально вытаскивали с того света с помощью диковинной аппаратуры. Тогда, тридцать лет назад, кардиореанимация бурно развивалась, мама привозила со стажировок новые и новые методики, и казалось, еще чуть-чуть, и человек будет бессмертным, во всяком случае, продолжительность жизни значительно удлинится. С детства свято веря во врачей и медицину, я до сих пор убеждена: главное – доехать до больницы и начать лечение. Сколько я здесь? Чуть больше месяца. Я выторговала, вылежала, выдержала целый месяц – по часу, по дню, по неделе. Руки на животе. На бок не поворачиваться. Ноги не сгибать. Не сидеть. Не думать. Не читать.
У меня продавленно-растянутая панцирная кровать. Лежу, как в люльке, как в гамаке, и потому, что позвоночник проваливается, матке трудно сокращаться – я это чувствую. Но стоит мне сесть или лечь на жесткое, она резко встает углом, выражая протест. Словно эта жесткость моментально ей передается. Никогда бы не поверила, если бы не почувствовала сама. Сочла бы капризом. Так что домой мне нельзя: там нет панцирных кроватей, да я и не доеду. Объяснять это, разумеется, бесполезно, и я что-то вру про мифический запрет главврача, за нарушение которого сразу выписывают.
– Можно, я завтра подольше посплю и приду к тебе вечером? – говорит Алеша не сразу, и я быстро киваю, только сейчас замечая, что он похудел и осунулся и что свитер давно не стиран, а у рубашки нет верхней пуговицы. Не спрашиваю, что они едят. Понятно, что пельмени с хлебом плюс чай с печеньем. И так всегда, один чего-то добивается, карабкается, бьется изо всех сил, но получается, что платят за это близкие.