Страх сковывает вдоль и поперек, но я понимаю, что нужно лечь во что бы то ни стало. Лечь и расслабиться. Однако в горизонтальном положении опять начинается рвота, и я молюсь только о том, чтобы мы скорей доехали до капельницы – назад меня, конечно же, никто не повезет.
Пробок нет, но вся дорога в ямах. Каждый толчок отзывается сокращением, каждое торможение – приступом рвоты. Господи, Господи, Господи, только бы мне доехать и лечь на что-то мягкое – тогда я справлюсь, может быть, справлюсь… Этот ад продолжается минут двадцать. Перепуганная медсестра несколько раз предлагает остановить машину и сделать передышку, но я мотаю головой: страшно потерять драгоценное время. Сейчас всё зависит от времени. Видавший виды водитель несколько раз оглядывается, качает головой, потом, махнув рукой, нажимает на газ и с криком «Держитесь!» включает сирену. Мы мчимся на красные светофоры, нарушая все существующие правила, резко сворачиваем, ныряя в забитые автомобилями переулки, снова выезжаем на широкий проспект и снова куда-то ныряем. Этой гонке не видно конца. Я тупо смотрю в окно, абсолютно не понимая, где мы едем. Не зная, как помочь, медсестра дает что-то понюхать и начинает тереть мне лоб и виски. Матка с силой сжимается, вытягивается вниз и долго не расслабляется. Нужно немедленно ложиться. После нескольких неудачных попыток укладываюсь и пытаюсь расслабиться, но меня хватает минуты на две, приступ рвоты снова заставляет приподняться и напрячься.
Я в буквальном смысле не могу найти себе места и, наконец, устраиваюсь полулежа, но и эта поза связана с напряжением почти всех мышц – приходится опять искать другую. Найти не удается, и я в отчаянии снова встаю на колени, крепко вцепившись в поручни. Руки быстро устают, я терплю и упираюсь, пока они не начинают дрожать и не отказывают вовсе. Мы едем, не снижая скорости и не выключая сирены, меня просят продержаться еще совсем немного, и я собираю последние силы…
После нескольких – одного за другим – резких поворотов мне становится совсем плохо, и, когда мы наконец добираемся до приемного покоя перинатального центра, я понимаю, что начинаются настоящие регулярные схватки.
Я холодею от ужаса. Нет, только не это. Не это. Взять себя в руки – ведь так уже было однажды. Нужно лечь и расслабиться, успокоить всё внутри. Меня вносят в приемный покой, и на какое-то мгновение я, видимо, отключаюсь. Всё плывет и вдруг резко гаснет, как будто выключили и свет, и звуки. Но это длится короткий миг, и я быстро прихожу в себя, потому что кто-то трогает меня за рукав:
– Встаньте с носилок и сядьте. Больная, вы слышите? Сядьте! Вы можете отвечать на вопросы?
Девушка-дежурант с открытым и ясным лицом, которому недостает только пионерской пилотки, смотрит с возмущением и удивлением и почему-то спрашивает:
– В браке состоите? Какая по счету беременность? Да вы встанете или нет? Нужно вернуть носилки на «скорую». Вам что, плохо?
Господи, это же было, уже было, и до чего же это было мучительно!
– У меня регулярные схватки. Срочно поднимайте в палату на капельницу, иначе будет поздно.
– Вот карту заполним и поднимем. Ничего страшного. Отвечайте погромче, пожалуйста.
Я не понимаю, не знаю, как реагировать, и продолжаю шипеть:
– Вам что, нужен выкидыш? Если сейчас же меня не уложат и не начнут капать, я вас всех посажу. Но сначала позвоню коллегам на телевидение – через полчаса здесь будет камера, которая приедет за сюжетом о том, как из-за формальностей вы рискуете жизнью ребенка…
Я говорю и говорю, а в голове крутится одна-единственная мысль: если моя малышка не выживет только из-за того, что мне сейчас неловко и стыдно ругаться и требовать, я не смогу этого простить себе никогда, и жизни мне точно не будет, она кончится вместе с беременностью. Собравшись с силами, я действительно набираю телефон одной из своих телевизионных приятельниц, хотя знаю, что прямо сейчас никто не приедет, камеру заказывают накануне.
«Пионервожатая» шумно вздыхает, некоторое время тщательно рассматривает плафон на потолке, медленно встает из-за стола и нехотя идет ко мне:
– Всё понятно, еще одна сумасшедшая – и, как всегда, в мое дежурство. Выделения есть?
– Нет, – пытаюсь я сдержать слезы, а они уже прорвались наружу и текут без остановки, от ужаса и беспомощности начинают стучать зубы, но я беру себя в руки и говорю почти спокойно: