Маргарита стояла посреди древнего города и не могла оторвать взгляд от острова Капри, лежащего в море напротив и напоминающего очертаниями спящую девушку. Одно из самых знаковых в мире мест. И – самых красивых. И опять она чувствовала нечто подобное тому, что ощущала в Венеции: всё происходит здесь и сейчас. И, значит, там, на Капри, сейчас у Горького гостит Ходасевич с женой, Горький читает Бунина, скрывает, что читает, страдает, что не может писать, как Бунин, боится большевиков, все томятся, пытаются развлечься и ждут новостей из России…
– Нравится? – улыбнулся «мафиози». – Существует легенда о том, что когда Господь Бог занимался сотворением мира и напоследок держал в руках красоту, предназначенную для всего света, то, представьте, чихнул, и вся красота выпала из его рук как раз в этом месте.
– Похоже, – ответила Маргарита. – Неужели вы не боитесь здесь, возле живого вулкана?
– За столько веков мы привыкли.
На обратном пути попыталась объяснить свои ощущения Кириллову. Тот выслушал и без улыбки ответил:
– Вы невероятно впечатлительны, Маргарита Вениаминовна. Я всегда это подозревал, а теперь так буду просто за вас бояться.
– Бояться? Отчего же?
– Как отчего? Ты очень, очень уязвима, и порог твоей уязвимости страшно низок. Каждый может обидеть – и стараться не нужно. В связи с этим нижайшая просьба: в будущем объясняй, на что обижаешься, сразу, я туповат и недалек, как все мужчины.
– Да нет, я стойкий оловянный солдатик. Когда это нужно. А почему я стану обижаться?
– Потому что ты так устроена. Не надейся, ты не солдатик. Ты потерявшаяся маленькая девочка, которая всё время ужасно хочет выглядеть большой и для этого надевает мамины туфли и бабушкино боа.
– Какое еще боа?
– Старинное, позапрошлого века.
– Маленькие девочки не заводят на курорте любовников при живом муже на глазах у изумленной публики.
– А ты меня и не заводила – это я тебя завел. Еще дома. И всё случилось давным-давно, когда, помнишь, ты дежурила, притворяясь большой, а я плелся ночью через сад и увидел тебя на балконе.
– Да, тогда…
– Только я не хотел.
– Не хотел?
– Нет, не то. Я хотел, но запрещал себе к тебе прикасаться, чувствуя эту твою уязвимость, и вот – не сдержался, прости.
– Не прощу.
– Ну вот – я же говорил.
– Я старше тебя на целую жизнь. На тринадцать лет.
– Неужели ты серьезно думаешь, что возраст человека определяется годами? Это я старше тебя. Не на жизнь, но на четверть жизни уж точно.
В самый последний день побывали в Ватикане, в Сикстинской капелле, расписанной Микеланджело. Маргарита была настолько потрясена, что ей показалось, будто на какое-то время она даже потеряла сознание, поглощенная гигантской фреской. Было душно, вокруг толпился народ, но всё это не имело значения…
История создания фрески ее потрясла и в то же время будто наполнила «тайным знанием». Один из завистников автора Давида шепнул папе Юлию II, что неплохо бы дать эту работу Микеланджело, в надежде, что тот не справится. Микеланджело запротестовал, объясняя, что он не живописец, а скульптор, но папа настаивал, и Буонаротти был вынужден согласиться. Понимая, что одному расписать целый зал будет очень сложно, он пригласил знакомых художников-флорентийцев, но, когда увидел, что у них получается, пришел в ужас и в гневе всех прогнал. Скульптор закрылся на несколько лет и работал с каким-то остервенением, лежа на лесах, делая короткие перерывы только на еду и сон, и неделями не спускался на землю – фреска продвигалась очень медленно, папа нервничал и торопил…
У Микеланджело, кстати, не было ни семьи, ни детей – только дело. И чтобы в этом деле добиться таких результатов, надо воистину бросить всё и идти, не оглядываясь.
Вечером накануне отъезда группа отправилась в оперный ресторан, куда водили всех туристов, и Маргарита, охваченная внезапно налетевшей грустью, была рада и шумной компании, и классическим шлягерам в исполнении начинающих певцов. Что касается голосов, то Светланов заткнул бы за пояс всех, но было, было в этих юных итальянцах нечто, не поддающееся заимствованию и копированию, от чего их пение тревожило, опьяняло, гулко отзываясь в душе смутными призраками отчаяния и счастья одновременно и заставляя забыть обо всем.
И если бы не утренний самолет, этот вечер мог бы стать лучшим из всех, а так всё время приходилось заглядывать в эту пропасть – завтра.