У Пастернака доктор Живаго, описывая роды жены, сравнивал ее с баржей, проделавшей тяжелую работу – сложными путями доставившей нового человека на этот свет. Ну да, вот именно тяжелую и именно работу. Но «баржа» – лишь тело, материя, внешнее. Говорят, душа вселяется в ребенка сразу после рождения, с первым криком. Значит, здесь всё время летают души. Мгновенно, как кометы: раз, раз, раз… Ворота в этот свет. Интересно, как они выглядят оттуда, с той стороны?
Странная все-таки у меня сегодня прогулка, и впечатления странные, словно я внутри одного из ранних феллиниевских фильмов и, как все здесь, бреду, озираясь по сторонам, автоматически запоминая детали и ничему не удивляясь, будто и впрямь это зачем-то нужно и когда-нибудь непременно понадобится. Действия никакого нет. Нет сюжета. Подробные и длительные, всё время повторяющиеся планы.
Те, кто рожал ночью, уже отмучились, и «столы-вертолеты» в разверзнутых палатах стоят пустые и страшные.
Общее затишье, спад – полеты душ приостановлены на время.
Самолет уже минут сорок кружил над Петербургом, народ напряженно молчал и ждал снижения, а Маргарита думала не о посадке, которая почему-то откладывалась, не о Кириллове и даже не о Валере, а о том, что всё никак не может привыкнуть к этому названию – «Санкт-Петербург». Что-то самозваное, мало соответствующее сути и очень литературное в этом возвращенном имени. Петербург умер, трагически погиб почти сто лет назад вместе со своими сенатскими площадями, смольными институтами и императорскими дворцами. Разница между тем Петербургом и этим сильно напоминает разницу между живой птицей и чучелом, из нее изготовленным. И Ленинграда, то есть слова – акустического образа этого слова – тоже жаль. Есть в нем что-то достойное, строгое, безупречное. А тот город, в который сейчас вот-вот сядет самолет, и не Петербург, и не Ленинград. Может быть, «Питер», как его во все времена называли?..
Маргарита рассеянно смотрела вниз, на расчерченные светящиеся квадраты, и была спокойна спокойствием человека, преодолевшего несколько трудных часов последнего дня в Италии, и то, как она с этим справилась, ее почти удовлетворило.
Вчера, возвращаясь из оперного ресторана, она велела себе три вещи: поспать хотя бы два часа, не задавать Кириллову никаких вопросов, выкупаться с утра в Адриатическом море.
Сон был просто необходим, силы еще непонятно откуда брались, но вот-вот могли иссякнуть, а это грозило нервным срывом. Любые вопросы перед расставанием выдают неуверенность и беспомощность, а женщина и без того и беспомощна, и неуверенна. Значит, молчать и не усугублять. И – жаль было покидать Адриатическое море, не поплавав в нем. Она загадала: если выкупаюсь, приеду на это море еще раз…
Первое и второе оказалось несложным: несколько бессонных ночей подряд дали о себе знать, и оба уснули мгновенно.
Зато утром она проснулась без будильника и заставила себя выйти на пустынный безмолвный пляж, неправдоподобно чистый без толпы веселых людей. Толпы людей – это как раз то, что Маргарита всегда переносила с трудом, и потому почти с физиологическим удовольствием вглядывалась в уходящую к горизонту широкую серовато-бежевую волнистую ленту, наконец-то обретшую свою исходную пустынность и чудо как похорошевшую в сочетании с синевато-сизым небом. Было довольно пасмурно и ветрено, но море оказалось и теплым, и нестрашным, так что купание, на которое геройски решилась Маргарита, в общем, скрасило невеселое утро. Она сидела на том самом пирсе, по которому всего лишь неделю назад прошагал на руках Кириллов, и не могла представить, что уже через несколько часов будет входить в подъезд своего дома и говорить с мужем о предстоящем ужине… Прошла какая-то девушка с собакой – единственные фигурки на много километров вперед и назад – и так поразила Маргариту своим будничным видом (будто люди с собаками могут гулять исключительно в российских парках), что она еще долго смотрела им вслед, остро завидуя, что не надо этой парочке сейчас собираться и мчаться на север, зачем-то бросая это по-летнему теплое море и мягкое солнце.