Маргарита любила этот не новый, довольно скромный, но просторный выставочный зал – здесь картинам было уютно, а человеку – спокойно, и даже претенциозные люстры не нарушали простоту и сдержанность интерьеров, призванных служить достойным фоном для достойных работ. Народу было и в самом деле немало. Многих она не знала, многих знала, но сейчас ей больше всего хотелось потеряться в этой толпе хотя бы вначале. И – сперва по необходимости, а затем с удовольствием и азартом – она рассматривала интересно составленную экспозицию.
Играла музыка. Муж неизменно приглашал на свои выставки знакомых музыкантов, и Маргарита давно окрестила их «еврейским оркестром». Это в «Вишневом саде», устраивая вечер накануне продажи имения и надвигающегося конца, Раневская приглашает еврейский оркестр, отчего-то врезавшийся Маргарите в память, – картинки совпали, и этот оркестр стал таким же «еврейским». Она ходила от картины к картине, внимательно вглядываясь в них, хотя многие знала наизусть. Картина в мастерской и картина в экспозиции – совершенно разные вещи. Эта разница и была любопытна. «Интерьерная живопись» занимала чуть больше половины. Значит, Валера настоял на своем и выставил то, что считает нужным, а не то, что просил Генрих. Правильно: теперь или никогда. Остальное пространство занимали работы, написанные, как выражался муж, после ночных прогулок с фонарем по лабиринтам подсознания. Эти вещи, за редким исключением, она видела впервые и сразу испытала шок. В них не было ни благости, ни покоя, ни созерцания… Средоточие гордого духа, попытка осознания себя в попытке осознания мира, и главный вопрос сорокалетних: тварь я дрожащая или… Она не взялась бы пересказывать сюжеты этих работ, да их в полном смысле слова и не было: кусок какой-то уходящей за горизонт стены, а за стеной – танцующие люди; молодые женщины с вычурными зонтиками в руках, парящие в небе, поджав ножки; лавка старьевщика; триптих «Лестница», где скомканные невзрачные люди пытаются преодолеть подъемы и спуски невероятных пролетов американских горок; тетраптих «Зеркала»… Ничего подобного до сих пор муж не писал. И когда только успел? Ведь она совсем недавно была в мастерской – кажется, ничего этого не было…
Маргарита переходила от одной серии работ к другой, от ниши к нише и в самой последней, на торцевой стене, увидела то, чего никак не ожидала, – свой портрет во весь рост, в длинном платье, какого у нее никогда не было, у какого-то парадного окна. От неожиданности она замерла, начала тихо отступать назад – картина была просто гигантских размеров – и, отыскав лучшую точку, застыла. Муж очень редко писал ее портреты – может быть, два-три раза за всё время, а написав, оставлял в мастерской, неохотно показывая даже друзьям и никогда не обсуждая. И вот тебе, пожалуйста. Что-то в портрете ей показалось смутно знакомым, будто бы она его все-таки видела. Только где и когда? Ах, ну конечно, в графическом эскизе, который он не так давно принес из мастерской и вставил в раму. Она еще тогда удивилась тому, что он так точно ее увидел: чуть растерянной и чего-то ожидающей, и эти чуть удлиненные линии, блестящие глаза… Ей стало неловко: она знала, как пристрастны нормальные люди к всевозможным портретам дочерей, сестер и жен художников. Чтобы не быть уличенной в любовании собственной персоной, Маргарита поспешила прочь, краем глаза видя, что у портрета уже собралась группа знакомых.
Из-за этого портрета она чуть не пропустила церемонию открытия, и сделала бы это с радостью. Но ее, как ни странно, хватились и чуть не за руку привели на подиум, где уже стояли взволнованный всеобщим вниманием Валера, Генрих Рубер, три отглаженных господина спонсорского вида, две искусствоведши и директор выставочного зала. Публики заметно прибавилось. Народ условно делился на две части – те, кого пригласили автор и устроители, и те, кого зазвала реклама. Она в этот раз получилась, со всех афишных тумб и заборов смотрел Валера в окружении трех мольбертов с сюрреалистическими композициями, на которых настояли рекламщики. Он спорил, требовал поместить совсем другие работы, хотел снять заказ, но результат превзошел все ожидания. Маргарита с интересом выделила группу студентов явно художественных вузов, которые чувствовали себя свободно и даже чуть отвязно. Приглашенных оказалось значительно меньше, и они были старше и сдержаннее, многие были с цветами.
Потекли фразы и комплименты, спонсоры отшучивались, искусствоведши говорили непонятное, а директор зала – учтивые банальности. Что-то попытался сказать и Валера, но он настолько волновался, что тут же сбился, так что Васильева принялась его переводить, а от себя добавила, что вот, мол, живем рядом с гением, но этого не понимаем.