– Пример хотите? – после паузы заговорил Генрих и, цепко ухватив ее за локоть, увлек к другой серии картин. – Лет восемь назад я начал работать с малоизвестным московским художником, ваш муж с ним немного знаком. Талантливым, но, как это сказать, не берущим с неба звезд. Довольно долго он делал то, что я ему заказывал, и это продавалось. Я сделал его модным, создал бренд, и теперь он хозяин этого бренда. Вы думаете, это легко – создать моду, уловить нечто, что носится в воздухе, что вот-вот будет востребовано, когда вокруг столько таких же, как ты, а публика глупа и не имеет понятия, что ей нужно. Ты часто идешь вслепую, до конца не зная, золотоносная жила или пустышка. Неужели вы думаете, что моя цель – сорвать куш, сработать на обывателя и умыть руки? Уверяю вас, нет. Я носом, как охотничья собака, чую: игра стоит свеч, и ваш муж может стать моим следующим открытием, новым брендом.
Поколебавшись, Маргарита зачем-то спросила:
– Это коммерческий проект?
– Да, конечно, в другие я просто не верю. Ну, не чисто коммерческий, в искусстве ведь так не бывает. Но однажды – и возможно, не завтра, не скоро – он сработает обязательно, неважно, в каком эквиваленте.
«Тогда почему не согласен Валера?» – совершенно очнувшись, подумала она про себя, решив пока не делать никаких движений и подождать, что будет. И, словно услышав ее немой вопрос, немец продолжал с нарастающим волнением и азартом:
– Существует Haute couture – высокая мода. Это то, что подсознательно заказывает и желает видеть общество, определенная часть публики. Но, желая и заказывая, публика и не подозревает, как этот продукт должен выглядеть: что-то такое носится в воздухе, а что – не очень понятно. Является кутюрье, ловит тенденцию и воплощает – результат тут же начинают копировать. Так создается мода. Я – что-то вроде кутюрье.
– И у вас есть портные…
– Если грубо, то да. Приблизительно. Но мои портные, создав себе имя, сами становятся кутюрье, сами делают моду. Тот путь, который предлагаю я, не самый краткий, но он верный и в конце концов приведет туда, куда нужно. А путь, который ваш муж хочет выбрать сейчас, – Генрих махнул в сторону новых работ и выразительно пожал плечами, – это ход в никуда, если, конечно, не рассчитывать на чудо. Он взрослый человек, и он решает сам. Я могу предлагать, рисовать перспективы, но уговаривать, тянуть – увольте.
Рубер вздохнул, вытер влажный лоб, сделал неопределенную гримасу, будто сомневаясь, нужно ли всё это говорить, и неожиданно очень тихо пробормотал:
– А портретик хорош, просто чудо. Сколько сеансов позировали?
– Нисколько. Полная неожиданность, – без улыбки отозвалась Маргарита. – Рада, что вам понравилось.
– Понравилось, как не понравиться… А вот и Валерий Николаевич. Мы о вас говорили.
Маргарита только сейчас увидела стремительно подходящего мужа, который с видимой радостью избавился от журналистов и быстро направлялся в банкетный зал.
– Идемте, без нас не начнут. – И, обняв за плечи обоих, отчего одна его рука оказалась параллельна полу, а другая съехала вниз, повел куда-то в недра здания замысловатыми коридорами и узкими пролетами.
Не замедляя шага, Маргарита с усилием оглянулась и тут же расслабилась: человек, которого она приняла за Кириллова, был, конечно, не он и даже совсем не похож на него, ничего общего. Зрительная галлюцинация на нервной почве. Только этого не хватало. Внезапная мысль пришла ей в голову. Она ловко вывернулась из-под руки мужа, пообещала, что сейчас его догонит, быстрыми шагами отошла в глубь зала и поспешно, чтобы не передумать, набрала номер Кириллова. С галлюцинациями расправляются вот так… Было немного страшно, но страшно недолго, пока не услышала стандартное «вне зоны или временно недоступен». Повторила вызов еще и еще, зачем-то потрясла телефон, внимательно прослушала всё ту же фразу и, почти успокоившись, путаясь в бесконечных коридорах, нашла банкетный зал. Вот именно недоступен, так о чем и говорить.
Гости с фужерами в руках толпились вокруг овальных, с претензией сервированных столов. Выступала незнакомая искусствоведша. Она давно не слушала критиков, как-то посмеявшись с Валерой над тем, что все искусствоведы говорят одно и то же: «тонкость нюансировки, глубина проникновения». Но зато под аккомпанемент этой речи было удобно рассматривать присутствующих, многие из которых явились с яростным и хищным любопытством: в таком масштабе Валера не выставлялся несколько лет. Она скользила по знакомым лицам и вдруг сообразила, что сейчас, много лет спустя, имеет возможность видеть едва ли не весь Валерин курс: Женя Филатов, Марк Скандовский, Саша Ермилов, Зина Терехина, даже Игорь Бруневич, который, кажется, никогда ни к кому не ходил, неожиданно явился с какой-то молоденькой пассией, не хватает эмигрировавших в Канаду – Ракитского, в Израиль – Иосифа Куперберга. Маргарита потягивала сок и машинально делала заметки: тучный, бородатый, похожий на приходского священника Филатов пьет и ничего не пишет, а тоже был объявлен гением когда-то; интеллектуал Скандовский зарабатывает на портретах; всегда улыбающийся, услужливый Ермилов – на пейзажах «с речкой», неразличимых, как братья-близнецы; Бруневич и Терехина оформляют книги. В книжную графику ушли многие. Валера этой тяги никогда не имел и вот, как оказалось, всё еще искал свою нишу. Как ей объяснил перед отъездом Куперберг, выбрать профессию художника – всё равно что забраться на небоскреб и прыгнуть вниз без парашюта; только потом будет ясно, полетел ты или разбился.