Если кто из них и полетел, так это, наверное, красавчик Макс Михайлов, несколько лет назад открывший галерею современного искусства имени себя, сплошь увешанную гигантскими композициями с храмами, лесами, небесами и ликами, где постоянно проходили какие-то устраиваемые им мероприятия и акции. Пресса Макса обожала, как всякого тусовочного человека, то и дело дающего информационные поводы для публикаций, писала о нем всякую дичь и всё время приглашала в телевизор. Вот и сегодня Михайлова нет потому, что в его галерее очередной боди-арт «для прохожих», то есть любой желающий может зайти и расписать голую девицу, в которых недостатка тоже нет. Над Максом полусмеются, полузавидуют, но в чем ему решительно нельзя отказать, так это в мобильности и чувстве времени. Или чутье? Он один из первых, кто научился делать выставки-перформансы и устраивать события на ровном месте, у него, что ни выставка, то акция, что ни акция, то международный симпозиум современного искусства. Писать вот, правда, так и не выучился. Хотя это тоже вопрос: картины продаются, имя есть… То есть наоборот, имя есть – продаются картины. У модного человека и картины продаются. Всё по формуле Генриха.
Маргарита подумала, что муж никогда не будет модным художником. Известным – возможно. Но только не модным. Мода все-таки предполагает универсальность и прочную связь с тем, что называется коллективным бессознательным, а Валера на него не настроен. У него какие-то другие связи. Чтобы такие связи заработали, нужны полная сосредоточенность, уединение и независимость. И время, время. Когда-то он ей сам это пытался объяснить за рюмкой коньяка и среди ночи – она не поняла, да и он, похоже, не до конца понимал то, что смутно чувствовал. Бедный, бедный Валера. Силы еще есть, или кажется, что есть, а со временем – катастрофа. Ее вдруг охватила нестерпимая жалость к мужу, та жалость, какой бурно жалеют младших и незащищенных, хотя Валера не был ни тем ни другим. Маргарита даже решила, что непременно подойдет к Васильевой и изо всех сил будет любезна с ней хотя бы за то, что Нина, получается, единственный, кроме нее, Маргариты, человек, на кого он вообще может сейчас рассчитывать. И какие же все они неприкаянные: Нина, Валера, она…
Искусствоведша закончила – начал говорить какой-то маленький дядечка в клетчатом, кажется, из Союза художников. Вроде бы все союзы давным-давно разогнали, или они существовали в виде фантомов, периодически давая о себе знать подобными странными персонажами. Ан нет – никуда без союзов…
– Прекрасно выглядишь, почти как на портрете, – весело зашептал кто-то сзади, и Маргарита оглянулась. Зина Терехина, Валерина однокурсница, пожалуй, была здесь самым приятным гостем. Трудяга, раз и навсегда выбравшая еще в институте своих яркоглазых енотов и зайчиков, Терехина была со всеми одинаково доброжелательна и независтлива. Маленькая, стройная, с неизменной черной челкой на лбу, тугой косичкой и вздернутым носиком, она всегда пребывала в оптимистично-ровном настроении.
Зина широко улыбалась – улыбнулась и Маргарита, мигом подпав под ее обаяние:
– Спасибо. И чудесно, что пришла.
– Как же я к Валере не приду? Мне ж интересно! – бодро отозвалась Зина, будто только и мечтала, что об этой выставке и встрече с Маргаритой.
«Господи, ну хоть один человек без вселенской печали в глазах! Живет, реагирует, улыбается», – подумала Маргарита и тоже попыталась «быть живой»:
– И что ты скажешь?
– Ну, что скажу? Я рада за него, очень рада. Просто взрыв, особенно последние работы. Понимаешь, у него с самого начала, чуть не с первого курса, был виден свой почерк. Вот, что бы он ни рисовал – портрет, пейзаж, композицию, да даже этюд, – всегда было видно, что это Реутов. А почерк – это много, это всё. Кто-то этот собственный язык всю жизнь изобретает или ищет, а кому-то он дан просто так. Но в последнее время мне казалось, что Валеркин почерк не то что пропал, а словно стал терять свои особенности. Слава богу, ошиблась. Ты понимаешь, какая штука: вроде бы всё еще ничего, молодые, в расцвете… Но вот хожу на наши выставки, и везде усталость, выдох, вымороченность. И Михайлов от этого в пируэты ударился. Хорошо, что не в водку, как Женька. Или мне кажется?