Маргарита внимательно посмотрела на Зину и медленно кивнула:
– Нет, не кажется, к сожалению. А портрет тебе правда понравился? – Только у Зины здесь и можно было об этом спросить.
– Я не знала, что он портретист. По-моему, так просто чудо, и сегодня же начнутся разговоры о продаже – он не дурак, ваш Генрих. Но ты не соглашайся, это невосстановимо. Тут Васильева говорила о гениальности, я во многом, конечно, согласна. Только гениальность – это ведь не гарантированный шедевр. Это вероятность того, что при известном упорстве у человека получатся три-четыре гениальные вещи за жизнь. Он и сам не поймет, не сможет объяснить как… А у них у всех не получится, хоть ты тресни и хоть заработайся, – кивнула Терехина в сторону коллег и выразительно вздохнула. – У меня, к сожалению, тоже…
– А у Микеланджело выходили сплошные шедевры, – проговорила вдруг Рита неожиданно для себя. – Даже страшно: сплошные шедевры. В живописи, скульптуре, архитектуре. Но для этого помимо гениальности требуется еще одна вещь: всё нужно бросить, то есть всю остальную, прочую жизнь. Вот он и бросил. А они ведь не могут, не станут.
Мимолетный разговор с Зиной вернул душевное равновесие, которого Маргарита так жаждала все эти дни, и она тут же решила, что завтра обязательно поедет к Светке и вообще начнет жить, а не ждать. Почувствовав, что внутри что-то медленно отпускает, она достала из сумочки одно из украшений, купленных в аэропорту имени Федерико Феллини (взяла на всякий случай: вдруг кто-то из подруг появится?), и протянула Терехиной:
– Возьми, пожалуйста. Привезла из Италии.
Зинины глаза по-детски округлились и вспыхнули:
– Прелесть какая! Спасибо.
Украшение – браслет и колье из черного агата и металлических вставок – выглядело оригинально и броско и в то же время могло подойти к чему угодно. Купленное не для кого-то, а так, на всякий случай, можно было и себе оставить, оно неожиданно само выбрало хозяйку, и теперь казалось, для нее и было куплено.
– Ты ездила в Италию? С Валерой? – не отрывая глаз от колье, спросила Зина.
– Нет, не с Валерой, я… одна.
– Невероятно. У меня от одних названий голова кругом идет: Венеция, Флоренция, Помпеи… Помпеи же в Италии?
– Невероятно. Да, в Италии, – эхом повторила Маргарита, вне всякой логики решив, что сейчас эту Италию у нее никто не отнимет. Вот что бы там ни было, не отнимет никто, хоть звоните, хоть нет. И венецианские гондолы, и пение чудака Светланова, и собор Санта-Мария-дель-Фьоре, и площадь Синьории, и Сикстинская капелла, и то, как она танцевала в баре Лоренцо и после плакала под душем в отеле, – ничего этого у нее не смогут забрать никогда и никто…
Маргарита поискала глазами мужа и обнаружила его в компании двух лысых спонсоров и Генриха. Отчего-то никто не пил, и разговор их был по виду не банкетный. Лысые спонсоры о чем-то тихо спорили, вскидывая руки, Генрих время от времени кивал или пожимал плечами, отходил куда-то и тотчас возвращался. Муж молча, не двигаясь, слушал, чуть наклонив голову и уперев лоб в пространство, – верный признак неудовольствия. Что-то новое – непреклонно-жесткое и даже враждебное – было в его всегда чуть равнодушном и мирном лице. Настолько непреклонное и настолько враждебное, что, подумав, она неожиданно возразила самой себе:
– …Хотя Валера, пожалуй, смог бы.
Теперь одно из двух: когда всё закончится, вечер продолжится либо в ресторане, либо у них дома, что, конечно, вероятнее и гораздо хуже.
Хочется одиночества и не хочется суеты.
…Благополучно и почти без остановок доползаю до своего дивана, стоя проглатываю кашу и какао с хлебом и почти счастливая укладываюсь, смутно чувствуя, что на этот раз опасность миновала. Преодолев невероятное для меня расстояние, я совсем его не почувствовала и запросто могла бы повторить этот путь снова и прямо сейчас. Так ясно и хорошо, как теперь, я не ощущала себя с самого начала беременности. Но об этом тоже лучше не думать, чтобы не сглазить. Буду лежать, как бревно, и рассматривать стены и двери. Вот выберу какие-то кадры из благополучного прошлого – и буду на них отвлекаться. Выбираться из страха.