По временамъ онъ отрывался отъ этого созерцанія. Господи! Честный, трудящійся человкъ не долженъ забывать своихъ обязанностей, даже и среди удовольствій. Онъ выглядывалъ изъ лодки и, замтивъ приближавшихся птицъ, крикомъ предупреждалъ охотника.
«Донъ Хоакинъ! Изъ Пальмара!.. Донъ Хоакинъ! Изъ Салера!»
И указавъ, откуда летятъ птицы, онъ чувствовалъ себя утомленнымъ отъ такой работы и, сдлавъ большой глотокъ изъ бурдюка, возобновлялъ свою нмую бесду съ горшкомъ.
Его господинъ усплъ уложить только трехъ утокъ, а П_і_а_в_к_а уже отставилъ въ сторону первый горшокъ, совершенно опустошенный. Только внизу прилипло къ глинянымъ стнкамъ нсколько маленькихъ кусковъ. Бродяга почувствовалъ угрызеніе совсти. Что останется хозяину, если онъ постъ все? Онъ, П_і_а_в_к_а, больше не будетъ сть! И тщательно обвязавъ тряпкой горшокъ онъ поставилъ его на носу, какъ вдругъ въ немъ пробудилось любопытство и онъ ршилъ от-крыть второй.
Чортъ возьми! Вотъ такь сюрпризъ! Спинка поросенка, сосиски съ самой лучшей приправой, все, правда, было холодное, но съ такимъ вкуснымъ запахомъ сала, что бродяга взволновался. Сколько уже времени, его желудокъ, привыкшій къ блому, невкусному мясу угрей, не испытывалъ пріятной тяжести этихъ чудныхъ вещей, которыя изготовляются далеко за предлами Альбуферы. П_і_а_в_к_а счелъ бы недостаткомъ почтенія къ своему господину, если бы пренебрегъ вторымъ горшкомъ. Со стороны его, голоднаго бродяги, это было бы проявленіемъ неуваженія къ кухн донъ Хоакина. Конечно, охотникъ не разсердится за нсколько лишнихъ кусковъ.
И онъ снова удобно услся на дн лодки съ вторымъ горшкомъ, зажавъ его между колнами. Сладострастно отправлялъ онъ куски въ роть, закрывая глаза, чтобы лучше чувствовать, какъ они постепенно проходятъ въ его желудокъ. Боже мой! Вотъ такъ денекъ выпалъ! Ему казалось, что онъ только что началъ сть. Онъ смотрлъ теперь съ презрніемъ на первый пустой горшокъ, отставленный имъ въ уголъ носа лодки. То блюдо было хорошо только для развлеченія, чтобы подразнить желудокъ, поточить челюсти. Самое же лучшее находилось здсь: кровяная колбаса, сосиски, аппетитный поросенокъ, оставлявшій такой нжный вкусъ, что ротъ безпрестанно требовалъ новыхъ кусковъ, одинъ за другимъ, ничуть не насыщаясь.
Видя быстроту, съ которой опорожнялся второй горшокъ, П_і_а_в_к_а почувствовалъ сильную потребность услужить своему господину и добросовстно выполнить свои обязанности. Ни на одну минуту не прекращая работы своихъ челюстей, онъ смотрлъ во вс стороны и испускалъ крикъ, похожій на настоящее мычаніе.
«Отъ Салера!.. Отъ Пальмара!..»
Чтобы помшать закупорк горла, онъ ни на минуту не выпускалъ изъ рукъ бурдюка. Онъ безъ конца запивалъ этимъ виномъ, гораздо лучшимъ, чмъ вино Нелеты. И красная влага, повидимому, возбуждала его аппетитъ, открывая новыя пропасти въ его бездонномъ желудк. Его глаза блестли огнемъ блаженнаго опьяненія, раскраснвшееся лицо приняло багровый оттнокъ и шумная отрыжка потрясала его съ головы до пятъ. Съ блаженной улыбкой онъ ударялъ себя по туго набитому брюху.
«А, каково? Ну какъ поживаешь?» спрашивалъ онъ свой животъ, какъ будто онъ говорилъ съ другомъ, дружески его похлолывая.
Его одьяненіе было боле блаженно, чмъ когда либо; это было опьяненіе хорошо повшаго человка, который пьетъ для пищеваренія, а не то мрачное, унылое, опьяненіе голодныхъ дней, когда онъ глоталъ чашу за чашей натощакъ, встрчая на берегу озера людей, угощавшихъ его виномъ, но никогда не предлагавщихъ ему и куска хлба.
Онъ погружался въ пріятное опьяненіе, ни на одну минуту не переставая сть. Альбуферу онъ видлъ теперь въ розовыхъ краскахъ. Голубое небо, казалось, блестло улыбкой, похожей на ту, которую онъ видлъ однажды ночью до дорог въ Деесу. Одна только вещь казалась ему дйствительно черной, похожей на пустой гробъ: то былъ горшокъ, зажатый у него въ колнахъ. Онъ опорожнилъ его весь. Оть колбасы не осталось и слдовъ.
На мгновенье онъ былъ пораженъ своимъ обжорствомъ, но тотчасъ же разсмялся, и чтобы уничтожить горечь своей вины, снова и долго сталъ сосать изъ бурдюка.