Онъ лъ съ регулярностью автомата, неустанно жуя и безпокойно посматривая на то, что оставалось на дн горшка, какъ будто побился объ закладъ, что все състъ.
По временамъ онъ испытывалъ дтскую безпечность, желаніе пьяницы подраться съ кмъ-нибудь или пошалить. Онъ бралъ яблоки изъ корзины съ плодами и бросалъ ихъ въ птицъ, летвшихъ далеко, какъ будто въ самомъ дл могъ попасть въ нихъ.
Онъ чувствовалъ къ дону Хоакину приливъ необыкновенной нжности, за то блаженство, которымъ онъ былъ ему обязанъ, онъ жаллъ, что его нтъ тутъ, а то онъ обнялъ бы его, нахально называлъ его на ты, и хотя на горизонт не было ни одной птицы, благимъ матомъ кричалъ:
"Чимо! Чимо! Стрляй… На тебя летятъ!…"
Тщетно охотникъ обращался во вс стороны. Ни одной птицы! Что съ этимъ олухомъ? Лучше бы подъхалъ и собралъ лысухъ, что плаваютъ у поста. Но П_і_а_в_к_а улегся опять въ лодк, не исполдивъ его приказанія. Будетъ еще время! Онъ сдлаетъ это посл. Лишь бы набилъ побольше! И желая отвдатъ восе, онъ откупоривалъ каждую бутылку, пробуя и ромъ и абсентъ. А Альбуфора въ его глазахъ стала темнть, хотя солнце горло, и ноги его, точно пригвожденныя къ доскамъ лодки, были безсильны двигаться.
Въ полдень донъ Хоакинъ, умирая отъ голода и желая на минуту выйти изъ своей бочки, гд онъ долженъ былъ стоять недодвижно, позвалъ лодочника. Но тщетно раздавался его голосъ въ тишин.
"П_і_а_в_к_а!… П_і_а_в_к_а!"
Бродяга, поднявъ голову надъ бортомъ и тупо глядя, повторилъ, что детъ, но не пошевелился, словно не его и звали. Однако, когда охотникъ, красный отъ крика, пригрозилъ пустить въ него зарядъ изъ ружья, тоть сдлалъ усиліе и, шатаясь, всталъ на ноги, ища повсюду шестъ, который держалъ въ рукахъ, и началъ медленно приближаться.
Донъ Хоакинъ вскочилъ въ лодку и расправилъ наконецъ ноги, отяжелвшія отъ столь долгаго стоянія. Лодочникъ, до его приказанію, началъ собирать убитыхъ птицъ; онъ длалъ это ощупью, словно не видя, и съ такой стремительностью нагибался черезъ бортъ, что наврно нсколько разъ упалъ бы въ воду, если бы его хозяинъ не удержалъ его.
"Негодяй!" закричалъ охотникъ. "Ты пьянъ, что ли?"
Охотникъ нашелъ, наконецъ, объясненіе его неустойчивости, осмотрвъ свои придасы и увидвъ тупое выраженіе П_і_а_в_к_и. Горшки пусты! Бурдюкъ сплющился и сталъ мягкимъ. Бутылки раскупорены. Отъ всего хлба осталось только нсколько кусковъ, а корзинку съ плодами можно было опрокинуть надъ озеромъ: изъ нея все равно ничего бы не выпало!
Донъ Хоакинъ испытывалъ желаніе ударитъ прикладомъ по голов лодочника, но прошло это первое движеніе, и онъ началъ смотрть на него съ глубокимъ изумленіемъ. И все это разрушеніе онъ сдлалъ одинъ! Ну и глоточка же у этого мерзавца! И куда онъ могъ все это попрятать! Неужели человческій желудокъ способенъ поглотить такую уйму!
Слыша, какъ взбшенный охотникъ бранилъ его безстыдникомъ и мерзавцемъ, П_і_а_в_к_а могъ только отвчать жалобнымъ голосомъ:
"Охъ! Донъ Хоакинъ, мн плохо! Очень плохо!" Онъ правда, чувствовалъ себя плохо. Стоило только посмотрть на его желтое лицо, на глаза, которые онъ тщетно силился открыть и на его ноги, которыя не стояли прямо.
Охотникъ въ бшенств началъ было бить П_і_а_в_к_у, но онъ вдругъ свалился на дно лодки и вцпился ногтями въ поясъ, словно хотлъ вскрыть себ брюхо. Онъ извивался въ мучительныхъ конвульсіяхъ, съ перекошеннымъ лицомъ и мутными, стеклянными глазами.
Со стономъ онъ корчился, словно желая выбросить всю эту громадную тяжесть давившей и душившей его пящи.
Охотникъ не зналъ, что длать и снова скучнымъ показалось ему его путешествіе на Альбуферу. Посл получасовой ругани по поводу того, что онъ обреченъ взять въ руки шестъ, чтобы вернуться въ Салеру, нсколько крестьянъ, охотившихся на озер, сжалились надъ его криками.
Они узнали П_і_а_в_к_у и догадались о его болзни. Это угрожаюшее жизни несвареніе желудка: бродяга долженъ былъ кончить этимъ!
Движимые братскимъ чувствомъ простыхъ деревенскихъ людей, не отказывающимъ въ помощи самымъ послднимъ людямъ, они взяли П_і_а_в_к_у на свою лодку, чтобы доставить его въ Пальмаръ, а одинъ изъ нихъ остался съ охотникомъ, довольный тмъ, что можетъ послужить ему лодочникомъ и получить такимъ образомъ возможность стрлять съ его мста.
Посл обда Пальмарскія женщины увидли, какъ выгрузили бродягу на берегь, на который тотъ упалъ, какъ тюкъ.
"Ахъ негодяй!… Вотъ та;къ нализался!" кричали вс.
Сердобольные люди, которые изъ состраданія понесли его, какъ мертвеца, въ его хижину, печально качали головой. Дло не въ опьяненіи, и, если бродяга на этотъ разъ уцлетъ, дйствительно можно сказать, что у него собачье здоровье. Они разсказывали объ его чудовищномъ обжорств, отъ котораго онъ долженъ умереть, и испуганные жители Пальмара тмъ не мене, не безъ гордости улыбались при мысли о томъ, что у одного изъ нихъ оказался такой огромный желудокъ.
Бдный П_і_а_в_к_а! Новость объ его болзни распространилась по воей деревн. Женщины толпились у дверей хаты, стараясь заглянуть въ эту пещеру, которую раньше такъ тщательно избгали. П_і_а_в_к_а, распростертый на солом, съ устремленными въ потолокъ стеклянными глазами, блдный, какъ воскъ, весь дрожалъ и рычалъ отъ боли, словно у него раздирались вс внутренности. Около него стояли лужи рвоты изъ жидкости и кусковъ непережеванной пищи.
"Какъ дла, П_і_а_в_к_а?" спрашивали изъ-за двери.
И больной отвчалъ скорбнымъ ворчаніемъ, поворачиваясь спиной, утомленный дефилированіемъ всей деревни.
Нкоторыя боле смлыя женщины входили, опускались на колни и щупали ему животъ, желая узнать, гд у него болитъ. Он обсуждали, какія слдуетъ примнять лкарства, разсказывая о тхъ, которыя производили наилучшее дйствіе у нихъ въ семьяхъ. Бгали за старухами, извстными своими лкарствами, пользовавшимися большим довріемъ, чмъ медикъ въ Пальмар. Нкоторыя являлись съ припарками изъ таинственныхъ травъ, сохраняемыхъ въ ихъ лачугахъ, друтія приносили горшокъ съ кипяткомъ, настаивая на томъ, чтобы больной въ одинъ пріемъ его выпилъ. Общее мнніе было таково: у несчастнаго закупорился желудокъ и нужно его очистить. Господи! Какътонъ жалокъ. Отецъ его умеръ отъ пьянства, а онъ отъ обжорства. Вотъ такъ семейка!
Ничто лучше не доказывало П_і_а_в_к_ серьезность его положенія, какъ безпокойство женщинъ. Словно въ зеркал, въ этомъ общемъ сочувствіи, видлъ онъ себя и догадывался объ опасности по той заботливости, которой окружали его женщины, наканун еще смявшіяся надъ нимъ, браня своихъ мужей и сыновей, если встрчали ихъ въ его компаніи.
"Бдняжка! Бдняжка!" шептали он. И со смлостью, на которую способны одн только женщины предъ лицомъ несчастія, он окружали его, перепрынивая черезъ отвратительные куски, которые извергалъ его ротъ. Он понимали, въ чемъ дло: у него въ кишкахъ образовался узелъ, и съ материнской нжностью он пытались открыть его стиснутыя челюсти и влить вс эти чудесныя жидкости, которыя онъ тотчасъ же изрыгалъ къ ногамъ ухаживавшихъ за нимъ женщинъ.
Съ наступленіемъ вечера, он оставили его. Дома нужно варить ужинъ, и больной остался одинъ неподвижно на полу своей хижины, освщаемый краснымъ свтомъ лампочки, прившенной женщинами къ стн.
Деревенскія собаки просовывали въ дверь свои морды, пристально смотря на больного своими глубокими глазами и тотчасъ же убгали съ жалобнымъ лаемъ.
Мужчины пришли ночью постить хижину. Въ трактир С_а_х_а_р_а разсказывали о происшествіи и лодочники, ужасаясь подвигамъ П_і_а_в_к_и, хотли повидать его въ послдній разъ.
Они подходили, пошатываясь, потому что почти вс были пьяны посл ужина съ охотниками.
"П_і_а_в_к_а!… Сынъ мой! Какъ себя чувствуешь?"
Но они сейчасъ же съ ужасомъ выбгали назадъ, задыхаясь отъ запаха нечистотъ, на которыхъ съ боку на бокъ перевертывался больной. Нсколько человкъ, боле пьяныхъ, доходили до того, что съ жестокой насмшливостью спрашивали, не хочетъ ли онъ съ ними выпить въ послдній разъ въ трактир С_а_х_а_р_а, но больной отвчалъ только легкимъ мычаніемъ, и закрывъ глаза, снова впадалъ въ дремоту, прерываемую новыми приступами рвоты и дрожи.