— Сложи из них на полянке домик.
— Зачем домик? — удивился я. — Что за детские игры?
— Увидишь, — сказал Степан Кузьмич.
Я пожал плечами, но домик сложил.
Возле моего строения сразу собралась толпа жителей. Митька спросил почтительно:
— Миша, это вы сами придумали такую мудрую игру?
И только тут я понял, какой золотой совет дал мне Степан Кузьмич!.. Задрав нос повыше, я ответил Митьке:
— Сам придумал. А что, понравилось?
— Еще как! — загалдели жители. — Мы тоже хотим в эти камни играть! Покажите нам, как их делать?
Жители галдели, а в моей голове клокотали мысли и планы. Кирпичи. Печки. Тепло! Вот что требуется, чтобы зимой не спали жители!.. «Только нельзя пускать дело на самотек, — думал я, — нельзя начинать не продумав, не подготовив как следует».
— Покажите нам, как их делать! — умоляли жители.
— Не сегодня, — сказал я. — Я чертовски устал от управления государством. Приходите утром, и я покажу вам, как делать кирпичи.
— А сегодня никак нельзя? — стонали нетерпеливые жители.
— Нельзя! — отрезал я. — Приходите завтра.
Жители разошлись с неохотой, жадно оглядываясь на кучу кирпичей.
Когда я вернулся домой, Лидка спросила:
— Ты опять что-то придумал?
— Мелочь, — ответил я скромно. — Ставлю кирпичный заводик.
— Ото! — восхитилась Лидка, но ту же спросила в сомнении: — Думаешь, жители станут работать?
— Жители будут играть, — сказал я. — А пока разберутся в чем дело, мы налепим кирпичей на сто печек!
— Увидим, — сказала Лидка. — Ну, пойдем, я тебя чаем напою. Только завтра обязательно сделай стол.
Я пообещал. Потом мы уселись на пол и стали пить чай. Вдруг возник тайный человек Шнырь. Как всегда, он был в целой рубашке и с мытой шеей. На него приятно было смотреть.
— Решили основать предприятие? — спросил Шнырь, посмеиваясь. — Умное дело… Только привьется ли на здешней почве?
— Привьется, — сказал я уверенно.
— Кирпичей вы налепите, это я допускаю, — сказал Шнырь. — Даже печек настроите. Но потом жители разберутся в вашей махинации, и затея лопнет. Жители зимой привыкли спать, а не печки топить.
— А мы их переучим! — заявила Лидка.
— Скорее они вас переучат, — покачал головой Шнырь. — Масса, знаете ли, играет свою историческую роль… Она подавляет отдельную личность и растворяет ее в своей толще…
— Отдельные личности нерастворимы, как булыжники, — сказала Лидка. — Считайте, что мы из таких. Мы знаем, что делаем!
— Ух ты, колючка! — засмеялся Шнырь и взъерошил Лидке прическу. — В общем, к вашему, Миша, удовольствию, сообщаю, что Петька в луже. Фокус с водой всем надоел. Жители галдят о кирпичах, из дома в дом образец носят. Митька выставил Петьку за дверь, дал по шее и не велел приходить ночевать.
— Ох, за что ж это он его так? — вскрикнула Лидка.
— Петька хотел ученого Ежуню сварить и съесть. Теперь сидит на берегу ручья под елкой и заливается слезой.
— Надо его позвать, — сказала Лидка. — Не оставаться же на улице ночью…
Она кинулась к двери, но Шнырь удержал ее за руку:
— Не стоит. Он не гордый. Замерзнет — и сам придет.
— Да, он не гордый, — вздохнула Лидка и села на пол.
— А больше ничего предосудительного не случилось в Мурлындии? — спросил я тайного человека. — Никто не передрался, не замыслил нехорошего?
— Девять кирпичей у вас жители стибрили, — сказал Шнырь.
— Пускай, — я махнул рукой. — Что такое девять кирпичей?..
— Вот и все события дня, — сказал Шнырь. — Доктор ночью стишок сочинил.
— Не помните?
— Сейчас вспомню… — Шнырь прикрыл глаза. — Вот такой…
Котята съели бегемота среди болот во время сна.
А у меня на сердце что-то, не то зима, не то весна.
До посинения об этом рыдал зеленый крокодил.
А я, ребята, прошлым летом пешком в Австралию ходил.
— Глупые стихи, — определила Лидка.
— Как всегда, — согласился Шнырь. — Впрочем, «зеленый крокодил», рыдающий «до посинения», — в этом что-то есть… Спасибо за чай, милая Лида. Ждите Петьку!
Тайный человек Шнырь растворился в наступающих сумерках.
Потом явился Петька. Он стоял перед нами, глядя в землю.
— Ну что, помогли тебе твои папуасы? — спросили мы с Лидкой.
— Простите меня, — всхлипнул Петька. — Я больше не буду. Мне ночевать негде, а на улице холодно.
— Некоторые вещи простить трудно, — сказал я. — Например поддую измену.