— Ну что ж! Расписание всем полезно. — И тут же начинает горячиться: — А не напоминать ему нельзя! У него внимание перескакивает с одного на другое. Спроси у Наташи, она тебе объяснит с медицинской точки зрения.
— С медицинской точки зрения, прежде всего нельзя волноваться, — шутит Наталья Фёдоровна.
— Пойми, что ты не должна его заботы брать на себя! — доказывает матери Андрей Андреевич. — Ведь верно, Наташа? — Он тоже ищет поддержки у Натальи Фёдоровны.
— С таких лет уже заботы! — не соглашается бабушка.
— Конечно! Я же не требую, чтоб он занимался выпуском автомобилей в новой пятилетке. Но своё расписание ему пора выполнять самостоятельно, — настаивает отец.
— Постой, Андрюша! Отчасти ты прав, — пытается его успокоить Наталья Фёдоровна.
— Как? Он прав, по-твоему? — возмутилась бабушка.
— И мама отчасти права. Вы оба правы, только пейте чай.
Голос бабушки прерывается от волнения:
— Ну что ж… Если я его неправильно воспитываю, я вообще могу запереться в своей комнате, и вы меня больше не увидите. С этой минуты я больше ни во что не вмешиваюсь… Алёша! — тут же кричит бабушка. — В школу опоздаешь!.. Вы считаете, что Алёша в меня — несобранный, несосредоточенный! Ну что ж! Сожалею, но сделать ничего не могу. Извините!
Разгневанная, с пылающими щеками, она идёт к дверям. Укоризненно взглянув на мужа, Наталья Фёдоровна спешит за ней.
На пороге бабушка останавливается, говорит веско:
— Кстати, к самостоятельному труду я его всё-таки приучаю. Он вчера сам починил табуретку, которая стоит в передней.
— Починил табуретку? Вот это отлично! — говорит отец.
Бабушка и за ней Наталья Фёдоровна уходят из комнаты. Вбегает Галя. Она уже в шубке, с портфелем в руках.
— Папа, я не могу молчать по этому вопросу. Я тебе как вожатая говорю: наша задача и чужим родителям помогать воспитывать детей, а Алёша — мой собственный брат, и я тоже разбираюсь в его воспитании. Мы ему напоминаем, но ничего тут плохого нет.
— Твой собственный брат должен скоро стать пионером? — спрашивает отец.
— Да, он в мае вступит. И я с ним уже провела одну беседу, — наставительно говорит Галя.
— Ого! Провела беседу! А самодеятельность была после официальной части? — усмехается Андрей Андреевич. — Вы лучше попробуйте хоть один день ни о чём ему не напоминать. И поглядим, выполнит ли он своё расписание.
— Конечно, выполнит! — уверяет Галя.
Алёша в передней слышит их разговор. Он тихо, тоном заговорщика, спрашивает бабушку:
— Яблоко ты мне положила?
— Положила! — шепчет бабушка.
Алёша, надевая калоши, садится на табуретку, ножка у табуретки отскакивает, и Алёша с грохотом падает на пол. Отец заглядывает в переднюю:
— Так! Отличная работа! Ну что же, Галя, поглядим!
— Поглядим! — решительно говорит Алёша, берёт свой портфель и уходит.
Зимнее утро. Деревья стоят будто украшенные пышными хлопьями снега. Школьники с портфелями выходят из всех домов и дворов. По радио гремит марш, и кажется, что они шагают под музыку, что вся улица, весь город спешит в школу.
Мы слышим песню по радио:
По тротуару размашисто шагает Алёша. Вид у него независимый. Нетрудно догадаться, что идёт человек, принявший какое-то твёрдое решение. На перекрёстке его догоняет запыхавшаяся Галя:
— Алёша, я тебе вот что хочу сказать: ты не расстраивайся, мы папе докажем, что ты самостоятельный.
Алёша рассердился:
— Кто это «мы»? Я сам буду доказывать! Без женской помощи!
— Ну что ж, правильно! — обиженно говорит Галя и поворачивает за угол.
По переулку идёт огромный грузовик-самосвал.