— Если бы…
— Так помолитесь святому Губерту! Пусть защитит и нас от этих самых неожиданностей!
Идея воззвать к святому принадлежала Шервилю.
И вот, словно святой из всей фразы уловил лишь ее конец и захотел продемонстрировать свое могущество, в парадную дверь вдруг позвонили.
— Все правильно, дети мои! — воскликнул я. — Почтовое время!
Жозеф — так звали моего слугу — пошел открывать.
Он был бельгийцем; бельгийцем в полном смысле этого слова, то есть человеком, видевшим в каждом французе своего естественного врага.
— Жозеф, — сказал ему вслед Этцель, — это письмо из Парижа. Порвите его.
Слуга появился через пять минут. В руках он держал огромный конверт.
— Почему вы не сделали того, что я вам велел, Жозеф? — спросил Этцель.
— Это не письмо, сударь, — отвечал тот. — Это телеграмма.
— Час от часу не легче! — воскликнул я.
— Похоже, что охота срывается, — с сожалением произнес Шервиль.
— Друзья! — сказал я. — Вскройте конверт… и сами решите, что мне делать.
Жозеф отдал депешу Этцелю. Тот распечатал ее.
Она состояла из четырех строчек:
«Париж, пятница. Уважаемый Дюма, если я не получу „Совесть“ пятого числа, то, как предупреждают Рауе и Ваез, шестого состоится репетиция неизвестно какой трагедии неизвестно какого автора. Ясно?
Расстроенные Шервиль и Этцель переглянулись.
— Что скажете? — спросил я.
— Вам осталось еще много?
— Половина пятой картины и целиком шестая.
— Все пропало.
— Для меня. Но не для вас же, дети мои!.. Шервиль мне расскажет об охоте. По канве его рассказа Этцель что-нибудь вышьет, и таким образом я получу исчерпывающее впечатление об охоте.
И, взяв перо с камина, я приказал друзьям убрать заряды в ягдташ, ягдташ в шкаф, а ружье в чехол и, тяжко вздохнув, поднялся к себе на третий этаж.
Бог свидетель, как мне хотелось отправиться на охоту! Увы! — никто не мог дописать мою пьесу вместо меня.
5 ноября полный текст пьесы был отправлен в Париж.
6 ноября, утром, посыльный принес мне на дом заднюю ногу косули и коротенькое письмо следующего содержания:
Мой дорогой Дюма,
Посылаю вам часть косули, подстреленной под Сен-Юбером. Сегодня вечером Этцель и я придем к вам на чай. Обещаю охотничий рассказ, достойный истории Робин Гуда.
Жуанье вас нежно обнимает.
Этцель и я жмем вам руки.
Я продиктовал кухарке рецепт маринада, изобретенный моим другом Виллемо, одним из хозяев трактира «Колокол и бутылка», что в Компьене, и снова уселся за прерванную работу.
Ровно в девять часов вечера слуга доложил, что пришли господа де Шервиль и Этцель.
Друзья вошли с видом победителей, чуть ли не под звуки фанфар и барабанной дроби.
Не прошло и пяти минут, как Этцель взял колокольчик, которым я вызываю Жозефа, и позвонил.
— Слово де Шервилю, — объявил он.
— Дорогой Дюма, я привез вам чрезвычайно занятную историю, — начал тот.
— Гонорар пополам.
— Идет… А теперь слушайте.
— То, о чем вы собираетесь рассказать, произошло с вами?
— Нет. С дедом Дени Палана, хозяина постоялого двора «Три короля» в Сен-Юбере.
— А сколько лет вашему Дени Палану?
— Сорок пять-пятьдесят.
— Стало быть, история относится к концу восемнадцатого века?
— Да.
— Слушаем.
— Согласитесь, для начала надо рассказать, как Дени Палан решил поведать нам эту историю.
— Дружище, не кажется ли вам, что вы начинаете тянуть?
— Ей-богу, нет! Это совершенно необходимо! Без подготовки вы ничего не поймете.
— Да, пожалуй, подготовьте нас! В умении подготавливать состоит мастерство великих сочинителей романов и драм… Но только, ради бога, не тяните…
— Будьте покойны.
— Ну так с богом!
— Дети мои! — вставил наконец свое слово Этцель. — Слушая эту охотничью историю, разрешается спать. Но храпеть запрещается категорически!.. Итак, слушаем тебя, Шервиль.
Шервиль заговорил.
— Обстоятельства свадьбы Жуаньо сложились так, что нам пришлось отказаться от настойчивых предложений заночевать у них дома и отправиться на постоялый двор «Три короля».
Чтобы понять серьезность нашей ошибки, оказалось достаточно переступить порог этого заведения. Даю честное слово эгоиста: лучше было бы проявить бестактность и остаться у Жуаньо.