Ребята неотрывно слушали Бортового. Особенно Генька. Такой лихой разведчик, и такой простецкий, свойский!..
К Николаю Филимоновичу подходили все новые люди. Маленький, худощавый человек, учтиво поздоровавшись с однополчанами, достал из кармана пачку узких листков и стал раздавать их.
— Опять приволок свои вопросники? — недовольно передернул плечами Бортовой. — Я же тебе, Евсей Львович, три раза заполнял…
— Так то когда было! — как бы извиняясь, объяснил тот. — Может, у кого-нибудь изменился адрес или фамилия…
— Фамилия у меня та же — я не девица, чтобы от своей отрекаться. И живу там же. Шестая Красноармейская, шесть, квартира шесть. («Смешной адрес», — подумала Оля). Эх, завдел, завдел, каким ты был, таким остался. Все бы тебе с бумажонками…
«Завдел?» — у Геньки недоуменно подскочили брови-кавычки.
— Заведующий делопроизводством, — пояснил Филимоныч.
На сцене вместо декораций высилась карта — огромная, до самого потолка. А на карте — синь Финского залива, плотно сбитые ячейки городских кварталов и жирное черное кольцо, охватившее город, — линия фронта. Снизу — с юга, с юго-запада, словно подпирая блокадное кольцо, синели стрелы немецких штурмовых ударов, а сверху, от стен Ленинграда, от городских окраин, нависали красные дуги ополченских дивизий, ромбы танковых бригад, сложная вязь артиллерийских позиций.
Ораторы поднимались из зала, обходили трибуну и держали речь прямо у карты. И когда седой смуглый генерал с широкими, будто наклеенными, черными бровями дал слово капитану запаса Ярову, учитель тоже подошел к самой карте.
— О провале штурма сорок первого года, — начал он, — знает весь мир. А о втором штурме? Точнее, о попытке второго штурма? К нему фашисты готовились куда серьезнее. Подвезли отборные части из Крыма, с Атлантики, из Польши. Собрали наемников из разных стран. Подтащили уйму боевой техники, даже знаменитую «Большую Берту»… Кстати, о «Большой Берте»… — и Николай Филимонович стал рассказывать то, что ребята недавно уже слышали.
Генька вдруг заметил на сцене, в президиуме, какое- то движение. Майор Бортовой, до того шептавшийся с соседом, резко повернулся в сторону Филимоныча и даже приставил к уху ладонь.
Учитель говорил четкими фразами, как на уроке.
— Штурм был сорван, и это должно войти в историю. Все, день за днем. И перемалывание фашистских дивизий, и распад иностранных легионов, и таинственное исчезновение той же «Большой Берты». Чтобы рассказать об этом как следует, нужно еще великое множество материалов. Прошу вас порыться в старых бумагах, записать, что сохранилось в памяти. Много ли, мало — все пойдет впрок.
Филимоныч сделал паузу, и Генька подумал: «Сейчас скажет: «Ясно? Тогда действуйте!»
Но учитель, не добавив ни слова, сошел со сцены.
После торжественной части зал опустел, все перешли в гостиные.
На дверях появились самодельные таблички:
«Хозяйство Монахова».
«Связисты — сюда!»
«Мин нет. Саперный батальон».
Наспех намалеванная пушка указывала место сбора артполка, а за дверью с красным крестом слышались женские голоса.
Оля сразу пошла туда.
Генька оглядывался по сторонам. Но тут на его плечо легла тяжелая рука.
— Ну, двинули, следопыт!
И майор Бортовой увел счастливого Геньку к разведчикам.
А Витя как-то растерялся. Сперва он ходил за Николаем Филимонычем, потом сунулся в «хозяйство» неведомого ему Монахова, потом к саперам. Так и бродил он, неприкаянный, пока, наконец, не увидел дверь, на которой кнопками был пришпилен номер старой газеты «Боевое знамя».
«Та самая!» — обрадовался Витя.
Потихоньку приотворил тяжелую дверь.
В большой комнате было полутемно. Горела одна лишь настольная лампа, а по углам в глубоких креслах сидели, беседуя, несколько человек.
Войти Витя не рискнул. Так и остался стоять у входа.
— …нам, газетчикам… — услышал он обрывок фразы.
«Вот бы спросить… про тот снимок… где отец, — мелькнуло у него. — Может, отыщут… Хотя… Не таскают же они с собой старые газеты?!»