Запряженная четырьмя парами волов, тащилась по полю повозка с камышом.
«Никак, во всей Шотландии не осталось камыша, чтоб набить еще один такой воз», — подумал отец Тук.
Рядом с возом тащился крестьянин на крошечной лошаденке. Он сидел боком на ее костлявом хребте, босыми пятками выбивая дробь по едва прикрытым шкурой ребрам. Лицо пахаря было все в морщинах и горело на солнце, как еловая кора.
— Слышь, молодец, не продашь ли своего скакуна? — окликнул крестьянина отец Тук.
Тот удивленно вытаращил глаза.
— А? Чего? — спросил он, повернувшись к стрелку и приставив к уху ладонь.
— Продай своего коня! — повторил отец Тук погромче.
Крестьянин затряс головой:
— Не продажный.
— Не хочешь продать — подари, — весело сказал отец Тук.
Две золотые монетки заблестели у пахаря в руке; оправившись от удивления, он принялся отбивать поклоны щедрому монаху.
Отец Тук взял лошадь за холку и взгромоздился ей на спину.
— Господи Боже! — закряхтел он. — У этой клячи хребет острее меча; чего доброго, разрежет тебя на две половинки! Но! Но! Но! — подгонял своего скакуна отец Тук, корчась и морщась при каждом толчке. — Мне, конечно, простятся все грехи за эту муку. Крестоносцы вот хвалятся, что сарацины в Святой земле сажают их на кол. Посидели б они на такой скотине! То-то крестьянин сидел на ней боком.
Он попытался сесть боком и сам. Но хребет скакуна становился острей с каждым шагом, и как ни садился святой отец, он не мог избавиться от мучений. Тогда отец Тук скинул с себя лохмотья и покрыл ими спину лошаденки, точно седлом. Нахлестывая прутиком злополучную клячу, он доехал до перекрестка, где дорога сворачивала на Сайлс.
Холодный ветер обдувал голую грудь монаха. У него была теперь только одна забота — подтягивать то и дело сползавшее седло. К ночи он подъехал к сторожке Черного Билля. Звонкий лай собак встретил его. А яркая луна осветила веселую картину: на лужайке перед лесной сторожкой, окруженные тесным кольцом собак, лежали два человека: лесничий Черный Билль и гонец сэра Стефена. Они не смели пошевельнуться, потому что при малейшем их движении сорок зубастых пастей подымали грозный храп. Конь гонца, волоча по земле недоуздок, пощипывал травку в придорожной канаве. Отец Тук не спеша натянул плащ на плечи, потом потрепал вожака по шее.
— Дай тебе бог здоровья, Волк! Смирно, собаки! Лежать! Тебе, Черный Билль, отдохнуть невредно — небось притомился на королевской службе. А тебя как зовут, старина? Как? Эдвард из Дэйрволда? Дай сюда мне письмо шерифа. Нету? Что ж, я даром страдал от самого Ноттингема?
Но письмо, конечно, нашлось, как только все сорок псов, по слову монаха, вскочили со своих мест и застыли, ожидая дальнейших приказаний. Этой минутой воспользовался Черный Билль: в два прыжка он очутился на пороге своей сторожки и захлопнул тяжелую дубовую дверь, прежде чем псы успели ухватить его за пятки.
— Вот уж неприветливый хозяин! — проворчал отец Тук, пряча в карман трубку пергамента. — Ну да не беда, мы скоро будем в Дэйрволде. Помнится, есть там харчевня «Золотой бык». Там и прочтем шерифову грамоту за кружкой доброго эля. Волк, домой! Домой, щенята! Ты, старик, шагай куда хочешь, да смотри не путайся под ногами: попадешься снова — не пощажу!
Он вскочил на лошадь гонца и погнал ее к Дэйрволду.
Глава 11
С четырех сторон вокруг замка сэра Стефена горели костры. Огненные мошки улетали в ночную темь. Робин Гуд и Вилль Белоручка переходили от костра к костру. Вилланы спали у огня на вязанках хвороста, на сене, на сорванных с петель дверях. Но спали не все. Часовые расхаживали между кострами, не спуская глаз с подъемного моста и стен манора; бодрствовали многие и у костров: кто следил за огнем, кто подковыривал обувь, кто оттачивал на камне железный прут.
— Как же ты раздобыл столько луков и мечей, Белоручка? — окликнул Вилля один из парней.
Вилль обернулся, и широкая улыбка осветила его лицо. Он узнал в говорившем своего племянника Эльфера. Юноша, голубоглазый и рыжий, был только на пять лет моложе дяди.
— Как ты назвал меня, мальчик? — с напускной строгостью спросил Вилль.
— Так, как все мы зовем вожака из Сайлса! — не задумываясь ответил юноша; он горд был, что, как взрослый, принимает участие в борьбе.