Скателок не спеша отхлебнул вина, потом подмигнул фриару Туку, который сидел с ним рядом.
— Сколько взять с него? Одну или две руки?
— А сколько возьмешь ты, Скарлет, за след от ошейника, который я снял с твоей шеи?
Стрелок ничего не ответил.
— Мук, сын мельника, — сказал Робин, — мне помнится, что твою жену затравили собаками лесничие благородного лорда шерифа. За сколько марок ты продашь память о своей жене? Сотни марок с тебя довольно? Ты видишь, шериф, мои люди молчат. Конечно, не все еще в сборе; может быть, к утру подойдут остальные и кто-нибудь из них польстится на твое добро, — слепой Генрих, которому ты выколол глаза, или Давид Донкастерский, тот самый, чью землю ты подарил сэру Гаю Гисборну. А сегодня придется тебе заночевать вместе с нами в веселом Бернисдэльском лесу.
Пес, лежавший у ног фриара Тука, перевалился на бок и зевнул, завив колечком розовый язык.
Толстенький монах с тоской посмотрел на тающую в сизых сумерках просеку.
— Отпустите хоть нас! — всхлипнул он. — Ведь скоро ночь.
Столько заячьей трусости было в этом возгласе, что Робин Гуд рассмеялся.
— Ну, ступайте, — сказал он монахам. — Вы честно исполнили поручение Непорочной Девы Марии, и я не хочу, чтобы слуги ее дурно ославили меня в своей святой обители. Дай им лошадей, Вилль Статли. А этот, — он кивнул на шерифа, — пусть попробует сегодня, как сладко спать на траве и корнях под зеленым линкольнским сукном.
Вмиг с шерифа был содран бархатный плащ и кафтан, отороченный мехом, с ног — сапоги с золотыми шпорами. Зеленый плащ линкольнского сукна накинули ему на плечи, и до утра он корчился на мерзлой земле, измышляя страшную казнь для Робин Гуда.
— Проклятье! — стуча зубами от холода, повторял шериф. — Ты дорого мне заплатишь за эту ночь, разбойник!
— Хорошо ли спалось тебе, благородный лорд? — приветствовал его поутру веселый стрелок. — Не правда ли, эти дубы поют колыбельные песни?
— За все богатства Англии я не просплю здесь второй ночи, — угрюмо ответил шериф, опуская глаза под жестким взглядом стрелка.
— Но ты будешь жить здесь со мной не месяц и не год, — сказал Робин. — Ты будешь спать под этим дубом, пока не слетит с тебя спесь, шериф. Я дарю тебе жизнь на этот раз за то, что ты был ласков с моим Маленьким Джоном.
Шериф сидел на обомшелом пне, неловко кутаясь в зеленый плащ. Растрепанная седая борода его вздрагивала на ветру. Былинки травы и мха прилипли к морщинистой шее.
Скателок, Мук, сын мельника, фриар Тук, Вилль Статли и Вилль Белоручка стояли рядом. Маленький Джон сплюнул сквозь зубы и махнул рукой.
— Хорошо, — сказал Робин. — Вот мой меч, шериф. Поклянись мне на нем не вредить ни мне, ни моим стрелкам ни на земле, ни на морском пути.
Шериф вскочил так поспешно, что плащ распахнулся, обнажив сухую белую грудь.
— Клянусь! Клянусь! Клянусь! — повторил он трижды. — Я буду верным другом тебе, Робин Гуд!
— Так беги же отсюда прочь, старик. И спеши, пока не раздумали мои молодцы.
Босую ногу продел шериф в стремя; ветер рвал с его плеч зеленый линкольнский плащ.
— Я выжгу это гнездо каленым железом! — скрипел сквозь зубы шериф, нахлестывая плетью коня.
Глава 17
Белые барашки бежали по морю, а в гавани было тихо, и среди многих других судов спокойно покачивался на якоре баркас, выкрашенный в зеленую краску.
Мачта с парусом, а также двенадцать пар зеленых весел с этого баркаса стояли, прислоненные к стене кабачка, где всегда мореходы, прибывшие в Скарборо, веселились, и пили вино и эль, и плясали, и распевали песни на всех языках, какие только есть на свете.
И так как часто стояли зеленые весла у входа в этот дом, то в самых далеких портах и даже в портовых городах Святой земли мореходы назначали друг другу встречи в Скарборо не иначе, как у «Зеленых весел». А Робин Гуду понравился цвет этих весел потому, что он похож был на цвет молодых дубов, и он вошел в кабачок, взял кружку эля и стал слушать, о чем корабельщики спорят с хозяйкой.
— Сейчас в море опасно идти, — говорили корабельщики, — потому что ветер с заката, и если немного еще посвежеет, то легко может статься, что корабль угонит в открытое море. А приметы грозят жестокой бурей, и чайки жмутся к берегу и кричат о погибших христианских душах.