Мальчик замолк на какое-то время, а потом извиняющимся шёпотом сказал, глядя в землю:
— А если проснуться ночью и станет страшно… ну, иногда бывает такое… со всеми ведь может такое случиться, правда? — Мальчик заглянул в лицо няни… — То и не страшно вовсе — ты ведь рядом и защитишь. Спасёшь от ужасного Гырбы-Дроги! И от Дорняка-Сорняка… Правда?
— Правда… — ответила няня. — Я всё время буду рядом.
Начался мелкий дождь.
Няня не заставила мальчика идти под душную крышу Интерната, она просто подняла руку, и из запястья выскочил большой пластиковый зонт, укрывший няню и мальчика от дождя.
«Зонт — это маленький прозрачный дом!» — подумал мальчик и вздохнул. Няня старалась, чтобы на мальчика не попала вода, поэтому дождевые капли брызгали на её собственное кимоно и скуластое лицо. Но капли не могли причинить ей вреда, и няня не беспокоилась. Главное — чтобы мальчик не промок.
Мальчик почему-то сердито сказал:
— Ты не думай, папа меня любит, просто у него денег нет, чтобы меня к себе забрать.
— Он заберёт тебя на следующей неделе.
— ЧТО?! — не поверил мальчик. — ТЫ ВРЁШЬ!
— Твой отец уже оформил все бумаги. Это связано с тем, что государство перестает дотировать Интернаты и начинает выплачивать пособие самим родителям.
— Я тебе не поверю, пока папа сам мне не скажет! — решительно сказал мальчик.
— Ладно, пусть отец сам тебе скажет, — покорно согласилась няня.
Мальчик долго молчал, переваривая такую невероятную новость, потом робко заглянул в лицо няне.
— А… мама? У меня будет настоящая мама? Живая?
— Возможно, будет. Мы её поищем.
— А она будет красивая?
— Конечно. Некрасивых мам не бывает.
Дождь стучал в зонт всё сильнее, но его не пускали в прозрачный дом.
— Я тебе все равно не верю, — упрямо сказал мальчик, незаметно вытирая глаза.
— Ладно, пусть отец сам тебе скажет, — кивнула няня.
Глава 12. Листья на ветру
Осень — тревожное жёлтое время. Оно полно холодных перемен. И ещё эти отчаянные листья…
Когда они падают с платанов на траву, это просто грустно. Но вот приходит ветер, и листья начинают, как живые, — ворочаться, скакать, катиться по дорожкам парка. И тогда сердце сжимается в тоске.
Осенний ветер смел и холоден, он выше правил и светофоров, он несет под брюхом стаю листьев и выгоняет их под колеса автомобилей. Стая, набравшись скорости у ветра, катится наискосок по асфальту — навстречу целеустремлённой железной лавине, которая сминает их, не притормаживая ни на секунду. Никто не спрашивает о желаниях листьев — они летят вперёд, послушные чужой воле. Пока их не раздавит мокрой и тяжёлой резиной.
Питер часто с ужасом смотрел на эти летящие под колеса листья. И даже стал сочинять про них песню. Он вообще любил сочинять. Подыгрывал себе сначала на гитаре, потом нашёл на помойке синтезатор — поцарапанный, две клавиши не работали, но Питер приспособился. Ничего, вот он скоро закончит школу и заработает на приличный инструмент…
Ты — просто лист, улетающий с ветром…
Главное — успеть загадать желание.
Вдруг тебя занесёт к Богу?
И будешь стоять там, как дурак бессловесный.
Или так:
Ты — просто лист, улетающий с ветром…
Сухим горлом шелестишь свои желания.
Надеешься — вдруг тебя занесёт к Богу?
И сделает он тебя целым зелёным деревом.
А может:
Я — просто лист и улетаю с ветром…
И надеюсь — вдруг он занесёт меня к Богу?
И сделает Бог меня человеком,
если я не забуду это странное желание.
Я — просто лист на ветру… Прошу —
не бросай меня под колеса, а унеси в страну,
где бабочка летает в горячем солнце,
где нет машин, людей и помоек.
Вот так он сидел и напевал на берегу Артемизии. Тут кругом полно домов миллионеров. А какая-то сумасшедшая богачка умерла и завещала все свои деньги на очистку озера, на дорожки и беседки. И сейчас здесь люди катаются на роликах и велосипедах. Или просто гуляют.
Питер приходит сюда петь вполголоса — в тихую беседку, почти скрытую ивовой кроной. Дома разве дадут посинтезировать — или мать заорет, или отчим.
— Здорово у тебя получается! — сказал кто-то восхищённо.
Питер обернулся как ужаленный. У беседки стояла девчонка на роликах, в короткой теннисной юбке и белой рубашке.
Парень нахмурился — он не любил, когда ему мешали.