Бам! — папа стукнул по крышке рояля. С такой силой, что я даже вздрогнул.
Бам!!! Бам!!! — он стучит кулаком по крышке.
— Ага! Ну, каково?
А она только бантом махнула.
Тогда я разозлился и крикнул:
— Эй, ты! Нечего здесь проходить! Слышишь? Нечего!
Расстроенный, я ушёл с балкона. Я вижу, и папа расстроенный. Он сидит, подперев рукой щеку. Такой весь печальный.
— Мама на кухне, — говорит он.
— Зачем мне мама?
— Тогда как хочешь, — говорит он.
Вот и мама. Она говорит:
— Брось ты это… Володя…
— Что бросить-то? — говорит папа.
— Эту твою… симфонию…
— Я же чувствую… тут вот не то… тут не то… а тут — то!
— Ну и брось, раз всё не то…
— Не всё не то…
— Всё равно.
— Как это так — всё равно?!
— Я-то тут ни при чём, — говорит ему мама.
— Ты ни при чём, это верно…
— И Петя ни при чём, и Боба.
— И Петя, и Боба… — говорит папа.
Он смотрит на нас, а мы на него.
— Дайте мне отдохнуть, — просит папа.
Но ему не дают отдохнуть. К нам звонок. Это Олимпиада Васильевна. Со своим сыном Мишей. Папа будет с ним заниматься.
8. Олимпиада васильевна и дядя гоша
Миша кривляется, строит рожи, показывает всем язык. А папа сидит с ним рядом, считает в такт: раз — и, два — и, три — и…
Занимается папа бесплатно. Потому что знакомый.
— Вы золотой человек, — говорит Олимпиада Васильевна.
— Баловник он у вас, — отвечает ей папа.
Она кричит сыну в ухо:
— Где совесть? Где совесть? Где совесть у человека?!
Он перестаёт строить рожи. Но ненадолго.
— Бессовестный! — кричит Олимпиада Васильевна.
— Они все такие, — говорит папа.
— Все бессовестные, — говорит Олимпиада Васильевна.
Почему, думал я, его учат музыке? Почему меня учат музыке? Почему всех кругом учат музыке? Если никто не хочет? Этого я не мог понять!
— Вот тут вам подарок, — говорит Олимпиада Васильевна.
— Бросьте вы это, — говорит папа.
— Нет, пожалуйста, я вас прошу.
— Я вас тоже прошу, — отвечает папа.
— Нет уж, вы позвольте…
Папа смеётся.
Мама моя говорит:
— Он странный. Вы не обращайте внимания.
— Я-то вижу… — вздыхает Олимпиада Васильевна. Она почему-то всё время вздыхала.
За ней приходил её муж — дядя Гоша.
Миша тотчас же вскакивал и во всю глотку вопил:
— Конец!
Он хотел скорее домой.
Дядя Гоша ходил по комнате.
— Где сейчас моряки? — орал он. — Нет сейчас моряков! Это точно. Это ведь факт!
— Что факт? — спрашивал папа.
— Слушайте дальше. Не перебивайте. Вы знаете голубку «Куин Мери»?
— Не знаю, — говорит папа.
— Так вот, я плавал на этой голубке, на этой старой посудине. Под парусами, нет, на всех парах! Мы неслись, я вам скажу, как черти! Сто восемдесят миль в час! Как вам это кажется! Как это поётся: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, го-го-го» — так, кажется? Чудесная песня! Мда… так вот это было зрелище!
— Как интересно! — говорит мама.
— Я был в Африке, крокодилы так, можно сказать, и лезут, но наш брат, ему карты в руки… ребята с нашей калоши…
— Чего? — спрашивал я.
— Ты помолчи, — говорил он мне. — Так вот, значит, о чём это я? Да! Наш корабль возил опоссумов. Для разных там зоопарков. Вы видели опоссумов? Они вылезали из ящиков, гуляли по палубе, как матросы. Мы кормили их. Вместе с ними резвились… Это милейшие звери!
— Как они выглядят?
— Очень мило, чертовски мило, носик кнопкой, хвостишко — чудесные! А когда я был в Марселе…
— Вы были и там? — удивлялась мама.
— Я был везде! — отвечал дядя Гоша.
— Интересный вы человек! — говорила мама.
Он продолжал задумчиво:
— Я был в Лондоне и в Амстердаме… Забыл, кстати, про опоссумов! Они, черти, жрут шоколад, ха-ха-ха!
Смеялся он долго. Потом вдруг прекращал внезапно. И начинал говорить очень быстро:
— Каир, Стамбул, языки мне даются легко, всем обязан морю, поездки, лианы, магнолии, кактусы… сербский, немецкий, французский…
— Хватит, — просил папа, — дальше не надо.
— Нет, почему же, я не устал.
— Я понял всё, — говорил папа.
— Ну хорошо, — соглашался он. — Дети ваши всегда пусть заходят. Прошу! Им нужны сласти. Конфеты и прочее.
— Спасибо, — говорил папа.
— Счёт, как в банке!
— Спасибо, — говорил папа.