Куприянов хохочет, похлопывает Костю по щеке: «Как близкий и доверенный друг, не хотел говорить тебе, пока ты был в отсидке. Они здесь куражились не прячась. Все видели. А теперь она чувствует вину перед тобой, ну, заглаживает, уходит в подполье, сидит дома. А время идет, ей хочется к судье, а у тебя вострый глаз, вот они и придумали, что она живет у бабы Ани. А на самом деле она то у бабки, то у него. Теперь, — говорит, — понял, что такое «камуфляж»?» Ну, Костя орет, защищает Лизу, потом теряет дар речи: а вдруг Куприянов прав? Хотел что-то еще сказать, но слова в горле застряли. Сорвался и побежал. Куприянову только это и надо.
Костя выскакивает на улицу, добегает до почты и звонит бабе Ане. Подходит Лиза. «Значит, она все же там, — думает он, — а не у судьи». Не раздумывая, рвет в Вычегду. Ему необходимо поговорить с Лизой, чтобы убедиться, что Куприянов врет. А он в Вычегде давно не был, сто лет, еще до отсидки. Приезжает, соскакивает с автобуса и бежит, а там километра три, он бежит, задыхается, а остановиться не может. И тут начинаются потрясения… Первое. Он врывается в дом любимых родственников, а там живут чужие люди. Оказывается, баба Аня давно продала дом и перебралась в баньку, еще когда надо было платить Судакову за сгоревшую машину.
Помнишь, мы тогда удивлялись: откуда у Лизы деньги? Вот тебе и весь секрет: баба Аня — бездомная! Судаков, правда, привез доски и настелил новые полы, срубил крыльцо и утеплил баньку для зимы.
— Благодетель! — зло замечает Глазастая. — Тоже на Лизу целится.
— Ничего он не целится. Баба Аня сказала — просто добрый. Ты удивляешься, потому что он не вписывается в нашу жизнь, не похож на всех.
— Может… — неуверенно отвечает Глазастая. — Я здесь, в дурдоме, озверела, всех подозреваю. Думаю: папаша — гад, Каланча — гадина, Куприянов — змей подколодный. Так про всех думаю, самой противно. Ненавижу себя.
— Костя слегка остыл: новость про дом его осадила, — продолжала Зойка. — Ну, он нерешительно подходит к баньке, останавливается незаметно у открытого окна и слышит голоса. Баба Аня радуется, что Лиза приехала, а Лиза что-то непонятное отвечает или, может, песенку поет. Как-то она нараспев говорит. До Кости долетают ее слова: «Ах ты мое солнышко, ну-ка обними свою мамочку, крепче, крепче!» В ответ раздается непонятное бормотание и веселый смех. Костя осторожно заглядывает в окно и видит: сидит Лиза, а на руках у нее… мальчик. И она подбрасывает его на коленях, а он смеется.
Костю как обухом по голове: у Лизы сын от судьи! А помнишь, я говорила, что Лизок потолстела, что у нее пузо лезет на нос. Еще удивлялась, дуреха. Никто из нас этого не просек: ни я, ни влюбленный Степаныч. Вот как все тайно сделала: уехала к бабе Ане, там родила и больше трех месяцев прожила. Приедет, порхнет — и снова туда.
— Ну да! — замечает Глазастая. — Она же в декрете была.
— Трудно представить, что произошло с Костей в этот момент. Думаю, вся его жизнь окончательно треснула и рассыпалась. Теперь ему никогда ее не собрать, если он еще живой. Ты подумай, у Лизы мальчик, сын! И от кого — от судьи, от человека, который погубил Костю, а теперь он еще отнял у него Лизу — она же была его собственностью!
— Слушай, не преувеличивай и не нагоняй на меня тоску, — просит Глазастая.
— А я не преувеличиваю, наоборот, преуменьшаю. Он ведь решил убить судью, чтобы сразу всем за все отомстить: за суд и со своей жизнью покончить.
— Но не убил же? — тихо спрашивает Глазастая.
— Вот именно, что чуть не убил! Послушай, Глазастая, мне тебе надо все до конца рассказать, а то я не выдержу.
— Конечно, рассказывай. И поплачь, если охота. Я подожду.
Она слышала, как Зойка плачет, и мир ей казался чудовищным. Но она готова была все вытерпеть: ей надо было сбежать из психушки и добраться до Коли, чтобы спасти его, он ведь ни в чем не был виноват.
— Я была дома, — услышала Глазастая шепот Зойки и крепко прижала трубку к уху. — Слышу: страшный грохот у Зотиковых. Выскочила — Костик как сумасшедший вылетает в открытую дверь. И только заметила, что у него в руке нож. Он сбивает меня с ног. Отлетаю к стенке, кричу: «Костя!» — но он не слышит.