Эта преисподняя называлась просто «пыточной комнатой».
На тюфяке в небрежной позе сидел Пьер́а Тортерю — присяжный палач. Его помощники — два карлика с квадратными лицами, в кожаных фартуках и в холщовых штанах — поворачивали раскалившееся на углях железо.
Бедная девушка напрасно крепилась. Когда она попала в эту комнату, ее охватил ужас.
Стража дворцового судьи встала по одну сторону, священники духовного суда — по другую. Писец, чернильницы и стол находились в углу.
Мэтр Жак Шармолю со слащавой улыбкой приблизился к цыганке.
— Дорогое дитя мое, — сказал он, — итак, вы все еще продолжаете отпираться?
— Да, — угасшим голосом ответила она.
— В таком случае, — продолжал Шармолю, — мы вынуждены, как это ни прискорбно, допрашивать вас более настойчиво, чем сами того желали бы. Будьте любезны, потрудитесь сесть вот на это ложе. Мэтр Пьер́а, уступите мадмуазель место и затворите дверь.
Пьер́а неохотно поднялся.
— Ежели я закрою дверь, мой огонь погаснет, — пробурчал он.
— Хорошо, друг мой, оставьте ее открытой, — быстро согласился Шармолю.
Эсмеральда продолжала стоять. Эта кожаная постель, на которой корчилось столько страдальцев, пугала ее. Страх леденил кровь. Она стояла испуганная, оцепеневшая. По знаку Шармолю оба помощника палача схватили ее и усадили на тюфяк. Они не причинили ей ни малейшей боли; но лишь только они притронулись к ней, лишь только она почувствовала прикосновение кожаной постели, вся кровь тотчас же прилила ей к сердцу. Она блуждающим взором обвела комнату. Ей почудилось, что, вдруг задвигавшись, к ней со всех сторон устремились все эти безобразные орудия пытки. Среди всевозможных инструментов, до сей поры ею виденных, они были тем же, чем являются летучие мыши, тысяченожки и пауки среди насекомых и птиц. Ей казалось, что они сейчас начнут ползать по ней, кусать и щипать ее тело.
— Где врач? — спросил Шармолю.
— Здесь, — отозвался человек в черной одежде, которого Эсмеральда до сих пор не замечала.
Она вздрогнула.
— Мадмуазель, — снова зазвучал вкрадчивый голос прокурора духовного суда, — в третий раз спрашиваю: продолжаете ли вы отрицать поступки, в которых вас обвиняют?
На этот раз у нее хватило сил лишь кивнуть головой. Голос изменил ей.
— Вы упорствуете! — сказал Жак Шармолю. — В таком случае, к крайнему моему сожалению, я должен исполнить мой служебный долг.
— Господин королевский прокурор, — вдруг резко сказал Пьер́а, — с чего мы начнем?
Шармолю с минуту колебался, словно поэт, который приискивает рифму для своего стиха.
— С «испанского сапога», — выговорил он наконец.
Злосчастная девушка почувствовала себя настолько покинутой и Богом и людьми, что голова ее упала на грудь как нечто безжизненное, лишенное силы.
Палач и лекарь подошли к ней одновременно. В то же время оба помощника палача принялись рыться в своем отвратительном арсенале.
При лязге этих страшных орудий бедная девушка вздрогнула, словно мертвая лягушка, которой коснулся гальванический ток.
— О мой Феб! — прошептала она так тихо, что ее никто не услышал. Затем снова стала неподвижной и безмолвной, как мраморная статуя.
Это зрелище тронуло бы любое сердце, но не сердце судьи. Казалось, сам сатана допрашивает несчастную грешную душу под багровым оконцем ада. Это кроткое, чистое, хрупкое создание и было тем бедным телом, в которое готовился вцепиться весь ужасный муравейник пил, колес и козел, — тем существом, которым готовились овладеть грубые лапы палачей и тисков. Жалкое просяное зернышко, отдаваемое правосудием на размол чудовищным жерновам пытки!
Между тем мозолистые руки помощников Пьер́а Тортерю грубо обнажили ее прелестную ножку, которая так часто очаровывала прохожих на перекрестках Парижа своей ловкостью и красотой.
— Жаль, жаль! — проворчал палач, рассматривая ее изящные и нежные линии.