Но самым замечательным и общим для наружности всех этих людей были глаза. Их выражение не менялось: открытый, прямой и ровный взгляд их поражал неестественной живостью, затаенной иронией и (вероятно, бессознательным) холодным высокомерием. Я долго ломал голову, пытаясь вспомнить, где и когда я видел людей с такими глазами; наконец вспомнил: то были каторжники на пыльной дороге между Бардом и Зурбаганом. Вырванные из жизни, в цепях, глухо звеневших при каждом шаге, шли они, вне мира, к бессмысленному труду.
Фильс тоном учителя произнес:
— Валуэр, в коротких словах я объясню тебе, кто с тобой в этой комнате. Я и все остальные, каждый по личным, одному ему известным причинам, образовали «Союз для никого и ничего», лишенный в отличие от других союзов и обществ так называемой «разумной цели». Первоначально нас было семнадцать человек, но те, кого не хватает здесь по числу, удалились вследствие неудачных опытов и более не придут. Мы производим опыты. Цель этих опытов — испытать, сколько дней может прожить человек, пускаясь в различные рискованные предприятия. Я думаю, что дальше идти некуда. Мы проповедуем безграничное издевательство над собой, смертью и жизнью. Банальный самоубийца перед нами то же, что маляр перед Лувром. Отвага, решительность, самообладание, храбрость — все это для нас пустые и лишние понятия, об этом говорить так же странно, как о шестом пальце безрукого; ничего этого у нас нет, есть только спокойствие; мы работаем аккуратно и хладнокровно.
Единодушные аплодисменты залпом грянули в комнате. Фильс корректно раскланялся, а я хорошо понял сказанное им, но для выражения этого понимания нет сильных и стройных слов; я словно заглянул в белую, дымчатую пустоту без дна и эха.
— Прилично взвешено, — сказал толстый Бартон.
— Слог и стиль, — подхватил Эсмен.
— Венчать его крапивой и розгами, — отозвался Гельвий.
— Перехожу к моей выдумке, — сказал Фильс. — На заводе Северного Акционерного Общества есть паровой молот весом в шестьсот пудов, делающий в секунду с четвертью два удара. Я предлагаю, установив эту скорость движения, прыгать через наковальню с завязанными глазами.
— Пыль и брызги! — расхохотался Стабер. — Недурна выдумка, Фильс, но кто же нас пустит к молоту? Нам просто дадут по шее.
— Деньги пустят, — сказал Фильс. — Зачем нам деньги?
— Мы это обсудим, — решил Карминер. — Давайте отчет.
— Да, отчет, давайте отчет! — заговорили вокруг стола, усаживаясь на стульях.
— Три месяца хожу, а каждый раз интересно, — сказал, облизываясь, Эсмен.
Фильс вынул из ящика стола лист бумаги. С карандашом за ухом, деловито поджатыми губами и бесстрастным взглядом он напоминал аукционного маклера.
— Говорите, — сказал Фильс. — Ну, вы первый, что ли, Карминер.
— Я, — заговорил ворчащим голосом Карминер, — играл с бешеной собакой около бойни.
— Что вышло из этого?
— Укусила она меня.
— Прививку будете делать?
— Нет.
— Хорошо. Но лучше вам недели через три застрелиться.
— Я утоплюсь.
— Дело ваше. Свидетели кто?
— Два мясника, — Леер и Саваро, Приморская улица, № 16.
Болезненный, неудержимый смех готов был вырваться из моей груди при этом лаконическом диалоге, но я быстро подавил его. Лица членов собрания остались невозмутимо серьезны, даже торжественны.
— Мюргит, — сказал Фильс, — вы как?
— Почти ничего, — простодушно ответил юноша, краснея. — Я только обошел перила речной башни.
— Свидетели?
— Стабер и полицейский Гунк.
— Эсмен, вы?
— Я, — сказал Эсмен, — увлекся мелким спортом. Я останавливал спиной трамвай и автомобили. Ни один не переехал меня.
— Это и видно, — заметил Фильс, улыбаясь мне. — Свидетели?