Правитель № 1 прибыл к ним в большом гневе.
— Ах вы, маленькие гаденыши, — сказал он, — это ваша ошибка. Вы должны были кому-то сказать, что он болен.
Дети не осмеливались говорить о таком, потому что им это запрещалось. Они чувствовали себя ужасно. Они горько винили себя в происшедшем. Им пришлось присутствовать при вскрытии Корто, ведь анатомия входила в список обязательных для них предметов. Потом все дети себя плохо чувствовали, а Катион с тех пор выполнял задания куда медленнее. Он нуждался не только в помощи Кессальты, но и в поддержке Мордиона.
Горе — но не вина, — испытанное ими из-за Корто, казалось, ослабевало по мере того, как сеансы под Шлемами становились длиннее.
— Я не собирался об этом думать! — запротестовал Мордион, но в это мгновение он уже напоролся на шип.
Все дети ненавидели Шлемы. От этих штуковин болела голова. Но Мордион ненавидел их еще больше, чем все остальные, потому что — медленно-медленно — они заглушали три голоса у него в сознании, притупляли способность совершать чудеса, мешали сочинять песни и рассказы, которые раньше так ему удавались. Он должен был утешать себя мыслью о том, что Шлемы помогали ему лучше делать те вещи, которых от него ожидали, например любить Правителей, сражаться быстро и точно, а также подчиняться приказам преподавателей. И все же это было тяжело. Кроме того, Мордион не осознавал, что Шлемы могут быть опасны для здоровья, пока у сестры-близнеца Белли, девочки по имени Сессель, не начались внезапные судороги, приведшие к скоропостижной смерти.
В этой смерти их винить не стали, но все они отчаянно отбивались — за что были наказаны — в следующий раз, когда им пришлось надевать Шлемы. Теперь Мордиону и Кессальте приходилось поддерживать двоих одиноких, убитых горем близнецов. Мордион думал, что, возможно, и сам давно бы уже сдался и позволил себе умереть в судорогах, если бы не новый голос, внезапно возникший у него в голове. Он называл этот голос просто — «Девочка». Она называла его «Невольником». Похоже, ей удалось пробиться сквозь Шлем, потому что она была моложе других голосов и появилась на более позднем диапазоне волн. Сначала Девочка была очень юна. Ее бодрое щебетание стало для Мордиона чем-то вроде спасательного круга. И она принесла с собой новое ви́дение — в сущности, новую надежду. Ее крайне возмущала жизнь, которую он вел.
— Почему ты не сбежишь? — спрашивала она.
Мордион задумался, почему ему самому такое не пришло в голову. Наверное, из-за Шлемов. Он начал размышлять о том, как обрести свободу. Он стал попросту одержим идеей обретения свободы. Само собой, он поделился этим с Катионом, Белли и Кессальтой.
Катион в ту же ночь перелез через стену. Его принесли назад, чудовищно искалеченного. Вместе с ним пришел и Правитель № 1.
— Вот что бывает, — сказал он, улыбаясь и теребя бороду, — с непослушными детьми, которые пытаются сбежать. Так что даже и не помышляйте об этом.
Катион умер два дня спустя. Мордион винил себя и в этом тоже. Больше никто не пытался бежать, но месяц спустя Белли повесилась на трубе в ванной комнате. Правитель № 1 обвинял в этом Мордиона и Кессальту, чего они и ожидали. Еще одно звено в цепочке бедствий.
Девочка убеждала Невольника не терять надежды. Она не сомневалась: когда-нибудь он будет свободен. Мордион же переживал, что поверил ей однажды. После этого его неволя стала еще тяжелее, а несчастье — еще больше. Он попытался заглушить голос сознания, но вместо этого напоролся на очередной ледяной шип. Виерран. Когда он пришел в тот подвал за одеждой, ожидая увидеть всего лишь робота, а вместо робота обнаружил там Виерран, то сразу обратил внимание на то, как она разговаривает. Что-то особенное было в ее энергии, в том, как она общается. Мордион почувствовал в этом что-то знакомое. Он почти сразу решил, что Виерран — его Девочка. Ему очень хотелось спросить ее об этом. Несколько раз он даже начинал спрашивать, но так и не осмелился. Если бы он спросил и это оказалось бы ошибкой, то Виерран наверняка бы с отвращением отвернулась от него, как все остальные в Доме Равновесия. Мордион знал, почему его избегали: что бы ни думали Правители, убийства, совершавшиеся Слугой по их приказу, были тут ни при чем. Настоящая причина была в другом: люди подозревали — и вполне справедливо, — что обучение превратило его в безумца. В конце концов, на это оно и было направлено. Мордион не вынес бы, если бы Виерран сочла его безумцем, а ведь она вполне могла так подумать, проболтайся он о голосах.