— Я больше не хочу ничего знать! — сказал он.
— Отчасти я понимаю, что ты чувствуешь, — признался Баннус, теперь принявший форму усеянной звездами урны. — Я — то, что люди Земли именуют киборгом. Я был создан примерно четыре тысячи лет назад из полуживых мозгов умершей Пятерки Правителей. Пять различных образцов мозга — не так-то просто их скоординировать и приспособить друг к другу. Соединение их между собой, а потом соединение частей человека с машиной вызвали у меня почти такую же боль, как та, что ты сейчас испытываешь. Пусть тебя приободрит мысль о том, что я это пережил и не сошел с ума. Потом, как и ты, я провел много времени в подавленном состоянии, когда мне разрешалось работать только охранником. Судя по моим ощущениям, тебя, наверное, просто разрывало от ярости.
— Да, — подтвердил Мордион. — Хуже всего, что меня заставляли быть таким почтительным.
— Странно, что ты выделил именно это! — удивился Баннус.
— Думаешь, легко, если тебя тошнит всякий раз, когда хочешь над кем-то посмеяться? — фыркнул Мордион.
— Понимаю, — согласился Баннус. — Подозреваю, что ты мне не веришь, но я говорю правду. Я веками обещал себе эту шутку, которую сейчас разыгрываю. Иначе я позволил бы себе сгнить на корню. Опять-таки, подобно тебе, я все еще в крайне подавленном состоянии. Тебя против воли удерживают в поле моих действий. Меня держит в осаде — и манипулирует мною! — Лес.
— Лес? — Мордион и вправду был изумлен.
— Лес! — повторил Баннус. — Лес держит меня в своем поле. До какой-то степени Лес сам находится в моем поле. Меня поместили в Лес, и с течением веков наши поля начали смешиваться. Возможно, я повлиял на то, чтобы этот Лес стал оживленнее многих других, но факт остается фактом: я в его власти.
— Не понимаю, — признался Мордион.
— Лес, — продолжил объяснять Баннус, — является, как и все прочие леса в этой стране, а может, и леса по всей Земле, частью Великого Леса, некогда покрывавшего всю эту территорию. Если его слегка к этому подтолкнуть, Лес образует свое тета-пространство и снова становится Великим Лесом. Спроси любого землянина. Каждый здешний житель расскажет тебе историю, как ему доводилось блуждать в трех соснах. Он мог слышать шум машин на дороге, но самой дороги не было, а звуки за его спиной издавал огромный зверь, ползущий через мелколесье. Это и есть Великий Лес. Тебе легче справиться с Лесом, чем мне, потому что он волшебный.
— Можешь ли ты хоть немного им управлять? — поинтересовался Мордион.
В мелодичном голосе Баннуса послышалась самая настоящая горечь.
— Я могу только идти с ним на компромисс. Это просто смешно. Я, способный получать информацию со всей Галактики, не могу наладить общение с Лесом. Он безмолвен, но его воля почти так же сильна, как твоя. Мне оставалось только усваивать — методом проб и ошибок, — что он позволит мне, а что нет. Бо́льшая часть происходящего здесь, включая твой нынешний облик, — следствие желаний Леса.
— Но твое поле, конечно же, гораздо шире, чем поле Леса, — вежливо предположил Мордион.
— Безусловно, — согласился Баннус. — Было весьма удобно считать, что тета-пространство Леса принадлежит мне, тогда как мое тета-пространство гораздо шире и более тонкое. Только не говори мне, что ты сам не проделывал таких штук. Ты приложил много усилий, чтобы казаться абсолютным Слугой, но я-то вижу: ты почти полностью защитил одну часть своего сознания от обучения, которое тебе пришлось пройти.
— Я просто искал путь к свободе, — объяснил Мордион. — Хотя, наверное, это помогло мне сохранить рассудок, насколько это было возможно.
И тут он оказался пригвожден к самым острым светящимся точкам из всех.
«Я буду свободен!» — поклялся он себе после смерти Белли. Голос Девочки в его голове во всем его поддерживал: «Конечно, ты будешь свободен! Ну давай же!» Мордион крепко держался за ту часть своего сознания, где звучал этот голос. Он сумел убедить Правителей, что полностью им подчиняется. Хотя он знал, что разрешает им держать значительные части его мозга в подавленном состоянии, он позволял им это, чтобы иметь доступ к тому личному уголку, к поддержке Девочки и ее шуткам. Он знал: придет день, когда он использует это, чтобы освободить и Кессальту, и себя самого.
Но горькая ирония заключалась в том, что Мордион лишь убедился, как глубоко он порабощен.