Вообразите, будто я в силах — через Городской совет — отключить вам свет, газ, воду и прочее за задолженности, и дело у вас сразу пойдет как по маслу. Да, и еще представьте, что у вас перестанут вывозить мусор. Если вы по-настоящему испугаетесь такой угрозы, запросто накатаете две тысячи слов». И Маунтджой как в воду глядел! Я до сих пор ему признателен. Ведь я тогда пошел прямиком домой и снова принялся писать как одержимый. В тот же месяц я написал «Настырную мантикору» и черновой вариант «Непреклонного» за считаные…
— Постой-постой, — наморщила лоб мама. — Но если ты на протяжении тринадцати лет раз в три месяца шлешь Маунтджою по куску текста, а тот сдает их Арчеру, то сколько же этого добра у Арчера накопилось? И что Арчер с ним делает?
— Пап, а если Арчер все это издает? Тогда он здорово на тебе нажился!
Папа помотал головой, но как-то неуверенно: — На таком не наживешься, Говард. Ему я всегда писал разные глупости, которые вряд ли кому придет в голову публиковать. И в большинстве случаев это всего лишь обрывки, незаконченные фрагменты. На четырех страничках особенно не развернешься. Ну вот взять хоть прошлый год — я послал Маунтджою рассуждение на тему «Если бы кролики стали плотоядными». А в последний раз накропал про старушечий бунт на Мукомольной улице.
— И что ты про них придумал? — вмешалась Катастрофа, которая наконец-то принесла, плюхая переполненной кружкой, слабенький серенький чай.
— Они дрались сумочками, — ответствовал папа. — Спасибо.
— Да я про кроликов, глупый ты мой, — раздосадованно объяснила Катастрофа.
— Разумеется, я заставил их питаться мышами, умная ты моя, — сказал папа. — Нет, Говард, если бы такое кто и напечатал, я бы не упустил. Уверяю тебя, ни буковки не издали.
— И ты впервые задолжал слова Маунтджою? Папа вновь помотал головой:
— Нет, они впервые затерялись. Хотя мне уже неоднократно случалось просрочить и сдать позже, но Маунтджой ничего не говорил, только вот однажды… — Папа озадаченно уставился в чашку. — Тогда только-только родилась Катастрофа. Уж ты-то помнишь, Катриона. Она не давала нам спать ночи напролет, и я так вымотался от недосыпа, что мне было не до писания, я каждую свободную минуту старался прикорнуть. И вдруг в доме поотключалось буквально все: мы сидели без света, тепла, воды, да еще и машина не заводилась.
— Как же мне не помнить, — вздохнула мама. — Говард мерз так, что плакал не меньше Катастрофы, а уж стирки сколько копилось… Нам тогда никто из ремонтников не мог сказать ничего путного — электрик, сантехник, газовщик только руками разводили: вроде бы все в порядке, но отчего-то не работает. Что это было?
— Я сходил тогда к Маунтджою, — признался папа. — Просто из суеверных соображений. Отлично помню, как он был озадачен — пробормотал, что его начальник не так терпелив, как он сам. Потом засмеялся и сказал: «Напишите обычную порцию слов, глядишь, все и починится». Я написал — и, пока работал, оно все и починилось. Я так и не понял, что тогда произошло. И до сих пор не пойму.
Папа поднес чашку ко рту, и Катастрофа впилась в него нетерпеливым взглядом.
— И не пойму, откуда этот Арчеров Громила узнал… — Папа поставил чашку на стол. — Катастрофа, я забыл сказать: сыпать в чай соль тоже запрещено. Что ты натворила с чашкой?
Он поднес чашку к свету. На боку у нее как будто были процарапаны кривые буквы.
— Это не я, а вовсе даже Громила своим ножом, — оправдалась Катастрофа. — А чай не соленый, там только сахар. Громила швырнул в меня ножом, но нож не швырнулся и остался у него в руке.
— Прекрати пороть чепуху, — строго сказала здравомыслящая мама. Взяла чашку, провела пальцем по выщербинам. — Нет, это не ножом, тут сверху сплошная глазурь, — наверно, дефект был еще в магазине.
— Да нет же, это Громила! — поддержал сестренку Говард. — Я своими глазами видел.
Папа забрал чашку и повертел на свету.
— Тогда что это значит? С одного боку то ли «В», то ли «Б», а с другого — то ли «Э», то ли «З», то ли вообще тройка…