— «Посулы»… «яд и мед»… — пробормотал он. — О, это роскошно! Слушайте все! — и стал читать дальше.
Достопочтенный мастер Квентин Сайкс!
Дошло до нас, что Вас одолевают известные нам превосходно лица, что шлют они Вам разные угрозы, но также обещанья и посулы, мешая яд и мед в своих посланьях. Коль скоро эта череда событий в растерянность Вас явную повергла, мы станем компасом Вам в бурном океане, поможем Вам свой вывести корабль из яростного шторма к тихим водам. Напоминаем, что Хатауэю, ему лишь одному, должны Вы верить, его лишь слушаться, а также надлежит Вам, не мешкая, не ведая сомнений, не нарушая сроков уговора, слова, как прежде, посылать исправно, числом две тысячи, в три месяца по разу. Гонца мы к Вам отправили с посланьем, дабы напомнил уговор он давний. Во избежанье недоразумений отныне Вы ему передавайте слова, а он немедля передаст их Хатауэю в собственные руки. Послание сие Вы сохраните: оно и подтверждает и скрепляет Ваш уговор с обманутым, но все же Вам преданным слугой,
— Че-го? — только и сказал Громила.
— Перевожу для тех, кто не обременен мозгами, — ухмыльнулся папа. — Хатауэй заявляет, что слова я всегда посылал, оказывается, именно ему, и хочет, чтобы я продолжал в том же духе и посылал слова, как раньше. Но не подразумевается ли тут угроза? — обратился он к учтивому гонцу.
Гонец отвесил новый поклон.
— Достопочтенный сэр, мой господин так нравом мирен, что обидит вряд ли и муху, но сказать велел он вам: долготерпенью всякому предел на свете есть, и ежели его долготерпенья вы уже вкусили, то и оно, увы, небеспредельно, точней, вот-вот иссякнет, а отсрочка, которую по милости своей давал он вам, назавтра истекает.
— Что означает: сдай слова сегодня или пеняй на себя, — перевел папа озадаченному Громиле.
Тем временем духовой оркестр на улице доиграл «Боже, храни королеву!» и перешел на «Тихую ночь, святую ночь». Почему-то для папы эта невинная рождественская мелодия стала последней каплей. Он выдернул салфетку из другого уха и растоптал ее.
— Это уж слишком! С меня хватит! — ревел он. — Все, рассудок мой пошатнулся! Этого еще не хватало! — Он потряс пергаментом перед лицом у гонца. — Знаете, что я сделаю с этой дурацкой, идиотской штукой?
Гонец испуганно попятился к двери и помотал головой.
— Вот увидите! — прокричал папа. — И остальные тоже увидят! Торкиль! — воззвал он. — Слышишь? Арчер! Видишь? Смотри хорошенько!
Он промчался в прихожую и выдвинул ящик вешалки, носивший у Сайксов название «Все-кроме-нужного», поскольку там вечно находилось что угодно, кроме того, что ищешь. В ящике валялись мотки бечевки, старые ключи, заколки, скрепки, круглый значок с надписью «Я люблю Стоунхендж», и вот теперь все это добро полетело из ящика в разные стороны, пока папа лихорадочно рылся в нем. Наконец он вынырнул из ящика, весь красный и запыхавшийся. В руках у него были гвоздик для ковра, молоток и три погнутые канцелярские кнопки.
Все, в том числе и гонец, заинтересованно последовали за папой в гостиную — он шел и размахивал письмом, причем пергамент хлопал, как флаг на ветру. Папа сбросил одеяла с молчащего телевизора и решительно, в несколько ударов, прибил письмо к экрану. Тишину нарушали только стук молотка, вопль папы, попавшего себе по пальцу, и оркестр за окном, задушевно наяривавший «Тихую ночь, святую ночь».
— Теперь нам не придется созерцать Арчера! — объявил папа. — Вот так. А письмецо выставим на общее обозрение. Я буду показывать его каждому, кто придет в дом. И в обязательном порядке разъяснять всем содержание, захотят они этого или нет. Понимаете, что это означает? — напористо спросил он у гонца.
Гонец прижал к груди свою шапочку с пером и попятился.
— Посланье господина моего…
— А вот и нет! — гаркнул папа. — Это публичное свидетельство о смерти Квентина Сайкса как литератора, писателя, творца! Знаете, что я сделаю дальше?
Все покачали головой.
— За мной! — воззвал папа.
Все покорно двинулись за ним обратно в прихожую, где папа вновь полез в недра «Все-кроме-нужного» ящика. На этот раз он выкопал оттуда велосипедный замок и цепь, которые прилагались к велосипеду Катастрофы, пока его не украли. Бряцая цепью, папа направился к себе в кабинет. И опять все дружно пошли за ним.
— Смотри, Арчер! — воскликнул папа. — Слушай, Торкиль! И вы, все прочие, смотрите и слушайте! Я закую свою пишущую машинку в кандалы! Посажу на цепь! — Он обмотал машинку цепью поверх клавиатуры и защелкнул замком возле клавиши пробела. — Вот так! — сказал он гонцу. — Ваш Хатауэй ожидает письменного ответа?