— Тсс, Анна, не болтай-ка ты пустого, — шикнула на нее дама. — Уилл упредить успел меня, что гости будут.
А Говарду и Катастрофе она сказала:
— Добро пожаловать в Аббатский дом, входите.
Благоволите следовать за мной, и вас я провожу к Хатауэю.
Стоило им переступить порог дома, и Говард понял: никакой это не музей и не выставка! Он сообразил, точнее, почувствовал подвох сразу же, а потом за одним из окон с частым переплетом увидел городской собор. С одной стороны собор был покрыт хлипкими деревянными лесами, и строители в странной одежде сновали вверх-вниз по лестницам — перестраивали западное крыло. Но ведь перестройка западного крыла происходила во времена Генриха Восьмого, это Говард помнил точно! И все прохожие, шедшие по улице мимо собора, были одеты точно так же, как люди в саду. Все яснее некуда. Дом настоящий. Говард видел это собственными глазами, и не только видел, но и чувствовал. Вот валяется на полу обруч, с каким играют дети, вот небрежно свисает шелковый плащ, забытый кем-то на новеньких дубовых перилах, вот стоят массивные резные стулья, а вот из угла вылезает кожаный бурдюк, который кто-то пытался убрать с глаз долой. Всеми этими вещами пользовались, а не просто включили в музейную экспозицию. Ясно: когда Громила сказал, что Хатауэй живет в прошлом, он выражался буквально.
Дама отворила дверь из светлого дуба и сказала: — Хатауэй, пожаловали гости.
Говард успел немножко привыкнуть к мысли, что пропутешествовал во времени, поэтому при виде знакомой пишущей машинки — папиной, старой, скованной велосипедной цепью, — он едва не подскочил от неожиданности. Хотя комната, в которую их ввели, явно служила кабинетом, машинка тут смотрелась совсем чужеродно.
Хатауэй, очень бледный, сидел, поставив локти на стол, и угрюмо созерцал машинку, но при виде гостей выпрямился, порозовел и повернулся к ним лицом. «Бесс!» — сказал он даме в зеленом. И оба затараторили так быстро, что Говард с Катастрофой улавливали от силы одно слово из десяти. Им не оставалось ничего другого, как пялиться на Хатауэя. Глаза у него были зеленоватые, волосы белокурые, как у Диллиан. Правда, бородка, как у многих светловолосых мужчин, отливала рыжиной. Из всего семейства Хатауэй был самый невысокий, чуть-чуть повыше Говарда. Отчего-то он выглядел хрупким, изможденным, и парчовый камзол удачно оттенял его бледность.
С дамой он переговорил быстро; под конец она произнесла: «За этим пригляжу, не беспокойся», послала Хатауэю воздушный поцелуй и вышла.
Хозяин с готовностью повернулся к Говарду и Катастрофе.
— Возможно ль, что ко мне явились вы посланцами от своего отца? — спросил он раздельно, чтобы гости смогли его понять.
— Нет, — ответил Говард. — Простите, мы ничьи не посланцы и не засланцы, мы сами по себе.
Хатауэй насторожился.
— Прелюбопытно слышать, право слово. Зачем же, расскажите, вы пришли?
— Ну какой вы глупый! — шумно возмутилась Катастрофа. — Конечно с вопросами. У нас куча вопросов!
Хатауэй улыбнулся. Катастрофа в ответ надулась как мышь на крупу.
— Уж если обижаться, то не вам, о юное прелестное созданье. Ваш батюшка, я это знаю верно, посланца моего в испуг поверг, и тот вернулся, капли слез роняя, главой поникнув, как цветок увядший.
— Папе в последнее время туго приходится, — торопливо объяснил Говард. — Сегодня утром у нас дома уже побывали Арчер с Торкилем. А Диллиан стащила у него слова.
Хатауэй перевел зеленоватые глаза на Говарда. — Об этом мне известно, ибо я стараюсь издали следить за оборотом, который принимает ход событий, — отозвался он. — С какою просьбой вы ко мне явились? Чего хотите, можно ли узнать?
— Как чего? Чтобы вы прекратили копать нашу улицу, противный старикашка! — воскликнула Катастрофа самым дерзким и невыносимым тоном.
«Похоже, собирается закатить такой же спектакль, какой устроила мисс Поттер», — подумал Говард. Но сестренка смотрела на Хатауэя с явной симпатией. Она дерзила ему так, как обычно дерзила папе, и рассчитывала, что Хатауэй поймет: это она любя. Хорошо еще, что Хатауэй худой! Будь у него брюшко вроде папиного, Катастрофа давно бы начала над ним потешаться.
К счастью, Хатауэй понял, что Катастрофа дерзит не со зла. Он спросил с самым невозмутимым и невинным видом:
— И что за участь улицу постигла?
— У нас перед самым крыльцом канавища! — свирепо заявила Катастрофа.
Лицо у Хатауэя стало лукавым, заинтересованным и немножко виноватым.