Хатауэй засмеялся.
— Охотно клад я, друг мой, закопал бы, но вот загвоздка: за четыре века, которые нам ждать эпохи вашей, опередят вас, клад мой обнаружат, и он чужим достанется. Нет, способ я отыщу, конечно, понадежней, а вы уж положитесь на меня.
На скотном дворе конюх в фартуке деловито чистил лошадь. Куры с наступлением вечера отправились спать на насест; Говард слышал, как они кудахчут и хлопают крыльями в курятнике. Проходя по двору, Хатауэй перебросился шуткой с конюхом — теперь он окончательно перешел на старинное наречие, так что Говард ни словечка не разобрал. Вот и дверь в музей. С этой стороны, из прошлого, она выглядела как низенькая беленая дверца в стене, вполовину ниже ворот рядом.
Хатауэй отворил дверцу.
— Запомните: всегда вы гость желанный. С сестрицей или нет, я жду вас, Говард, — пригласил он. — А если вдруг напасти разразятся, к Хатауэю обратитесь смело. Все сделаю, что будет мне по силам, чтоб вам помочь. Засим, мой друг, до встречи!
И так он это сказал, что Говард понял: Хатауэй опять на что-то намекает, но вслух говорить не хочет.
— Спасибо! — ответил Говард, тоже многозначительно, хотя так и не разгадал странный намек Хатауэя.
Он все еще ломал голову над этим вопросом, когда очутился в темном закоулке возле стеклянных шкафов с мертвыми бабочками. Дверь с табличкой «Куратор» захлопнулась.
Глава 12
«И зачем Хатауэю понадобилось угрожать нам и перекапывать улицу? — размышлял Говард. — Лучше бы он пришел и потолковал с папой. Папа точно принял бы его сторону! Потому что Хатауэй…» Тут Говарда царапнуло некое подозрение, и он как вкопанный остановился между витринами с бабочками. Это что же получается? Шик изо всех сил старалась привлечь их с Катастрофой на свою сторону, а Хатауэя обозвала ловким типчиком. Но что, если Хатауэй потихонечку гипнотизировал Говарда, как в свое время это пыталась делать Шик? Говард мысленно прокрутил в голове визит к Хатауэю, однако ничего подозрительного ему не вспомнилось.
Манеры у Хатауэя мягкие, но все равно никакой он не ловкий типчик — ведет себя так же прямолинейно и открыто, как Арчер. Вот это-то Говарда и беспокоило. Когда Арчер пришел к ним домой, Говард внимательно следил за папиным лицом и по его выражению понял: с Арчером дело нечисто. Жаль, жаль, что папа не ходил с ними в прошлое к Хатауэю! Уж он бы разобрался, что к чему. «В одиночку мне не сообразить, врет Хатауэй или нет», — с горечью понял Говард.
Он еще раз прокрутил в голове визит к Хатауэю. Хатауэй вел себя разумно, к гостям отнесся с пониманием. И не только не попытался удержать их в прошлом, наоборот, засек время, чтобы Говард с Катастрофой пробыли у него не больше часа и не рисковали. Хатауэй согласился отозвать дорожных рабочих и прекратить дурацкий ремонт улицы. В общем и целом получалось, что за весь тот час Хатауэй ничего плохого им не сделал, только вот… Об этом Говарду пока что даже думать не хотелось, но из песни слова не выкинешь: Хатауэй сказал, что он, Говард, — приемыш. Сказать-то Хатауэй сказал, но и сам удивился, когда вычитал это в своей книге с родословными. Правда, удивление тоже могло быть разыграно в порядке очередной хитрости… Ох и трудно же понять эту семейку! Поди разберись, что творится в голове и на сердце у Хатауэя, Шик или Арчера — они ведь не как обычные люди. Говард окончательно запутался, ему стало тошно и одиноко, а еще отчаянно захотелось посоветоваться с мамой или папой.
Минуточку-минуточку! Мама всегда говорит, что про человека можно многое понять по его жилищу. Говард подумал об уютном, обжитом доме Хатауэя, о возне в саду и запахах стряпни. Славный дом, совсем не похожий на тикающий и жужжащий ангар Арчера, роскошный особняк Диллиан или мрачное логово Шик. Хатауэй и правда в этом семействе как подкидыш. Ясное дело, остальные его не понимают и ни в грош не ставят.
На душе у Говарда полегчало, и он, окрыленный, быстро зашагал мимо экспонатов выставки про саксов. Катастрофа до этого героически держалась на ногах, а тут ее словно подкосило от хмеля — она еле плелась за братом. Когда миновали скелеты, Катастрофа вдруг громко и проникновенно заявила:
— Никто меня не любит!
— Прекрати нести чушь! — оборвал ее Говард. — Вовсе я не чешу нюшь! — возмутилась Катастрофа.
В вестибюле она ощутила настоятельную потребность лечь на пол и похохотать.
— А ну-ка, живо вставай! — велел Говард.
Но Катастрофа валялась на полу, дрыгала ногами в воздухе и, похоже, плакала и смеялась одновременно. Обернувшись, Говард увидел музейного смотрителя. Тот глядел на Катастрофу и Говарда с крайним неодобрением.