Но ей-то хотелось зареветь во весь голос и закричать:
– Не уходи! Спаси меня, пожалуйста, не бросай здесь одну! Мне так страшно!
Но для первого варианта у нее не хватало смелости, а для второго – подлости. Вот она и ревела.
– Ну, не плачь, не рви мне сердце. – Щур погладил ее по голове. – Больше тебя никто не обидит. Никогда. Я убью, если кто обидит. Ну, все, пошел. Поспешать нам надо, мало ли что. Не бойся.
– Щур. Они хотят и тебя поймать, – через силу произнесла Геля. – Павловская грозилась.
– Да где ж этим косоруким меня поймать! – рассмеялся мальчишка и снова присел рядом с ней. – Не бойся, не дамся им. И тебя выручу, будь спокойна. А Щуром меня больше не зови. Щур в шалмане остался. А я – Игнат. Так чего, будем знакомы, барышня хорошая?
– Будем знакомы. – Геля слабо улыбнулась, а потом закрыла глаза, чтобы не видеть, как он уходит.
В подвале стало тихо. Так тихо, что тишина зазвенела в ушах роем погибельной, болотной мошкары, и девочку постепенно начала охватывать паника.
Щур – такой легкомысленный и такой смелый, он просто не понимает, до чего опасны эти бандиты! А она, Геля, и вовсе дура. Дура! Она должна была объяснить ему, настоять, чтобы он пошел в полицию или нашел каких-нибудь взрослых и попросил о помощи… А она только хныкала как дура. Дура! А теперь его поймают и убьют, а ее… Ее даже убивать не станут. Калиныч – от жадности, а Павловская – от трусости. Забудут в этом подвале, и все. Как этого вот, цвета топленых сливок. Ведь он тоже когда-то был живой и веселый и надеялся на хорошее, а теперь лежит здесь в песке, весь рассыпанный на детальки, как какой-нибудь кошмарный лего…
Кошка, словно услышав ее мысли, вдруг завибрировала как маленький моторчик, и от уютного, ласкового мурлыканья звенящая тишина скукожилась и уползла, и страх тоже немножко отступил.
В очередной раз стукнула дверь наверху, и Геля напряглась, гадая – кто это идет? Щур? Или старая крыса Павловская?
Долго сомневаться не пришлось. В темноте заморгал красновато-желтым светом фонарь. Значит, Павловская!
Выворачивая запястья, пленница бешено старалась содрать гадскую цепь. Ей надо освободиться во что бы то ни стало! Ведь сейчас вернется этот дурак со своим гвоздем и попадет прямо в лапы жуткой старухи!
Павловская подошла совсем близко, так что Геля почувствовала куриный, приторный запах старушечьего пота и керосина от лампы.
– Сговорились мы с Калистратом Калинычем. Отправил он людишек и за письмецом, и за огольцом, – проговорила старуха странным, глухим и тягучим голосом, будто пьяная. – Только больно дорого за доставку запросил. Так что огольца порешили на месте порешить, – тут она то ли закашлялась, то ли рассмеялась, – а тебя, мерзавка, я сама прихлопну. Как надоедливую муху. – Старуха подняла фонарь, и Геля задохнулась от ужаса.
Лицо у Павловской было страшное – толстые щеки обвисли, глазки запали, а губы беспрестанно шевелились, дергались, кривились, как у безумной.
– Что, боишься меня? Бойся, – зловеще протянула статская советница, потрясая своей страшной клюкой, – я ведь твоя смерть!
Геля, надо сказать, боялась. Очень боялась. Только не Павловской, а того, что в подвал с минуты на минуту вернется Щур.
Она все крутила и дергала цепь, и неожиданно – то ли оттого, что удачно сместились витки, то ли оттого, что у Гели от неимоверных усилий вспотели руки, – та поддалась, и левая кисть туго, но пошла наружу. А как только удалось высвободить одну руку, с другой цепь свалилась сама собой, почти и не звякнув в песке.
– И ничуточки я вас не боюсь! – выкрикнула Геля, чтобы потянуть время. – Вы старая, жалкая, мерзкая жаба!
Левой рукой она незаметно, но крепко обхватила кошку, а правой загребла песка и, не медля, швырнула в глаза злодейке.
Но Павловская была настороже. Страшный удар клюкой обрушился на голову девочки, все разом исчезло – подвал, жуткая старуха – и Геля провалилась во тьму.
Часть третья
Возвращение
Глава 1
Гелю плавно покачивало, словно она летела в самолете или плыла по теплому, ласковому морю. Где-то далеко внизу – на земле или под водой – копошились какие-то фигурки.
Она лениво сощурила глаза, и картинка приблизилась, стала четче.
На сером песке лежала девочка в грязном, измятом матросском платьице – будто спала. У ее виска расплывалось странное темное пятно. На груди у девочки в воинственной позе, вздыбив шерсть, прижав уши и оскалившись, стояла маленькая черная кошка, и старуха в лохмотьях уже занесла над ней окровавленную клюку.