– Ладно, фраер, твоя нынче масть, – донесся до нее ужасный сиплый голос и звук смачного плевка. – А ты, профура, вперед ходи да оглядывайся.
И – тишина.
– Ну все, все. Он ушел, – сказал ученый и мягко отстранил от себя девочку.
Облака разошлись, как занавес в театре, и луна беспрепятственно заливала серебристым, холодным светом пустынный пятачок на пересечении Подкопаевского и Хохловского, где прямо на мостовой сидели Геля и Розенкранц.
Внезапно девочка вскрикнула, заметив приближающуюся к ним из темноты фигуру.
– Барышня хорошая, не бойтесь. Это ж я – Щур.
Глава 21
Щур!
Всхлипнув, Геля схватила подбежавшего паренька за руку:
– Щур, миленький, откуда ты здесь?
– Так, ходю за вами. Приглядываю, – буркнул тот и горячо добавил: – Это не наши были. Залетные какие-то. Наши б вас ни в жисть не обидели! Однако рассиживаться тута нечего. Дядечка, уж не знаю вашего прозвания, вы встать смогете?
– Григорий Розенкранц, отныне навечно ваш должник, – ученый протянул мальчишке руку. – Смею заметить, молодой человек, что вы проявили себя истинным ланцелотом!
– Ланцелот – это чего? – шепотом спросил у Гели Щур, пока ученый тряс его за руку, – а то я господскую-то феню не очень…
– Это значит, что ты ужасно храбрый, – так же тихо ответила девочка. – А ты что – один их прогнал? Камешками? А где же Ваня Полубес?
– На работе, – пожал плечами Щур, – ай подушку давит. Пугнуть я их хотел, да не вышло…
– Не знаю, о каком Ване речь, но то, что вы, мой друг, спасли Аполлинарию Васильевну от этих мерзавцев, да еще в одиночку, делает вам честь! – проговорил ученый и печально добавил: – А я, как видите, оплошал…
– Вы себя не казните. Где ж вам было управиться с такой кодлой? – серьезно сказал Щур. – А махались вы будь здоров! Я ажно рот раззявил – не ждал, уж не серчайте, что такой хлипкий барин себя этим окажет… Ланцелотом…
– Я бывший бурш, – пожал плечами Розенкранц.
– Бурш – это кто? – снова зашептал Геле мальчишка.
– Так называют себя немецкие студенты, – Григорий Вильгельмович услышал и ответил сам, – я учился в Германии.
– Вона чего, – присвистнул Щур. – Так вас махаловке в нивирситетах обучают? То-то я гляжу, и Василь Савельич в кулачном деле мастак…
– Василий Савельевич? – заинтересованно поднял брови Розенкранц.
Щур с недоумением покосился на Гелю, но, к счастью, особенно распространяться не стал, а ответил коротко:
– Доктор наш, с полицейской части. – И тут же сам спросил: – Так вы отдышались маленько, господин Розенкранц? Ежели подняться не по силам, я вас на себе доволоку…
– Пустяки, – химик, кряхтя, встал на ноги, – лишь одно… Очки. Друзья, не хотелось бы вас затруднять, но не поищете ли вы мои очки? Я, знаете ли, слеп как летучая мышь…
Растоптанные, искореженные очки Геля отыскала быстро.
– Ах, какая досада, – горестно покачал головой Розенкранц. – Боюсь, вам придется вести меня под руки, иначе я все окрестные столбы пересчитаю… Лбом.
По дороге к особняку чаеторговца Водкина Геля раз сто спросила Розенкранца, уверен ли он, что не нуждается в медицинской помощи? И хотя ученый был изрядно увлечен беседой со Щуром, он с неизменной вежливостью отвечал:
– Благодарю за заботу, любезнейшая Аполлинария Васильевна, но ваши страхи абсолютно безосновательны. Немного пластыря, пара капель меркурохрома, и я буду как новенький!
Не выдержал Щур.
– Вот же прилипла, как банный лист к… прости-господи! Ну, разбили человеку маленько морду. Ну, попинали чутка. Так что ж теперь? Со свету его сживать?
– Ну-ну, господин Щур, помягче, с дамами так нельзя! – укоризненно заметил Розенкранц.
– Да знаю я! Ненароком вырвалось… Прощенья просим, – буркнул грубиян. – А вы лучше расскажите еще про буршей. Уж больно антиресно!
О буршах, известных кутежами и склонностью по малейшему поводу и даже без оного затевать драки, ах, простите, поединки, Григорий Вильгельмович и без того разглагольствовал уже битых четверть часа. Мельком коснувшись студенческих традиций средневековой Европы, он перешел к сравнительным характеристикам бокса, французской борьбы и уличного боя. Коротко говоря, разговор шел о мордобое во всех его проявлениях.
– О, бокс – это искусство, знаете ли, высокое искусство! – заливался Розенкранц. – Я, увы, не владею… Мои методы вульгарны. Несмотря на те сорок тысяч драк, в которых мне довелось принимать участие в бытность мою студентом, да и после, знаете ли… Да… Гхм… С профессиональным боксером мне не тягаться…