– Как продвигаются твои дела? Удалось приручить химика? – поинтересовалась Люсинда.
– Нормально. Удалось, – вяло ответила девочка.
– Это все, что ты можешь сказать? – после паузы спросила Фея. – Не похоже на тебя. Ты не заболела?
– Спать хочу, – невежливо буркнула Геля.
– Но ты уже спишь!
– Ну не совсем, я же с вами разговариваю, – стала выкручиваться Геля, – и получается, что не совсем сплю. А у меня завтра экзамен и вообще. Я устала.
– При чем тут экзамены? – рассердилась Люсинда.
– А при том, – злорадно сообщила Геля, – что Поля Рындина – отличница. И если я не сдам экзамены, родители решат, что у меня не все в порядке с головой, и снова перестанут выпускать из дому. А то и вовсе отправят из Москвы куда подальше. Мозги вправлять.
– Ты права, я об этом не подумала, – Люсинда озабоченно нахмурилась. – Ну хорошо, на сегодня закончим.
Геле стало совестно, что она так пренебрегает своей миссией по спасению человечества, и она спросила:
– Когда мне нужно будет забрать снадобье и где искать алмаз?
– Всему свое время, – коротко ответила Люсинда и пропала.
«Ну вот, обиделась», – подумала Геля без всякого, впрочем, раскаяния, но тут же услышала голос Феи, звучавший с непривычной ласковостью:
– Просыпайтесь, миленький дружочек. В гимназию пора.
Геля открыла глаза и увидела Аннушку.
– Что, разве уже утро? – пробормотала сонно.
– Восьмой час. Да день какой хороший будет, столько солнца, – тараторила Аннушка, отдергивая шторы.
Солнечный свет, и правда, волной захлестнул комнату и мигом вынес Гелю из кровати.
Однако смутная тревога томила ее, никак не отпускала. Объяснив себе, что просто волнуется из-за Розенкранца, Геля, торопливо проглотив завтрак, отправилась к Григорию Вильгельмовичу. А в гимназию успеет, ничего.
Входная дверь флигеля оказалась запертой. Удивленная сверх всякой меры, Геля подергала ручку, побарабанила в дверь кулачком и даже пару раз крутанула пимпочку звонка.
Дверь распахнулась, и перед Гелей предстал Щур. Выглядел он так, что у девочки отвисла челюсть, – не хуже, чем вчера у дворника.
– Аполлинария Васильевна! – весело воскликнул хулиган, не замечая, какое сокрушительное впечатление произвел на барышню. – Милости просим. Я чайку согрею. Вильгельмович в лаболатории, титрование производит. Отвлекать не надо – зашумит.
– Что производит? – спросила Геля, следуя за мальчишкой на кухню. Видно, подобрать челюсть ей сегодня не судьба.
– Так титрование ж, – мальчик на минуту задумался, а потом выдал с характерной интонацией Розенкранца, – определение содержания какого-либо вещества путем постепенного смешения анализируемого раствора с контролируемым количеством реагента.
– А-а, – с понимающим видом покивала Геля и рухнула на стул.
– Со вчерашнего из лаболатории не вылазит. Едва его кормежкой выманил под утро – я уж от науки изнемог, говорю – Григорий Вильгельмович, нету ли чего пожрать? А он мне – извините, дорогой друг, я дома не ем. Кухарка, говорит, напужалась, когда у меня тут слегка взорвалась одна машина для опытов. И сбегла. Но в буфете, должно быть, есть какие-то деньги на хозяйство, – стрекотал Щур. Поставил чайник на огонь и принялся мыть посуду, горой громоздящуюся в тазу. – Я на рынок сгонял, селедочки принес знатной. Картохи наварил. Вильгельмович ничего. Поел, не побрезговал. И обратно за титрование – двужильный, не иначе.
Геля аккуратно прикрыла рот (не пристало приличной барышне щелкать зубами, словно собачонка, что ловит мух). Да и, по правде сказать, ничего особенного – если не считать припадка словоохотливости – со Щуром не произошло. Щупальца, как у Ктулху, не выросли, только вот…
Только вот Геля привыкла видеть его чумазым, в заношенном картузе с треснутым козырьком и в пиджаке с чужого плеча, в который можно было запихнуть штуки три таких Щура, – и в этом пиджаке он здорово напоминал краба.
Теперь же без дурацкого пиджака, начисто умытый, в застиранной до бледно-розового цвета косоворотке, стройный, высокий подросток казался еще и каким-то слишком взрослым. На упрямый чистый лоб свисала темная прядь, как у Джонни Деппа, а желтые волчьи глаза светились не насмешкой и вызовом, как обычно, а сосредоточенностью и заботой.
Взрослый. Чужой. Еще и посуду моет – ужас.
Тот, прежний, ей нравился больше.
Чайник, присвистывая и плюясь кипятком, заплясал на примусе.
– Вот же скандалист, – посетовал хозяйственный новый Щур. – С таким разве ж чаю хорошего сваришь? Надо Вильгельмовичу самовар завести.