Сноровисто заварив чаю и подав чашку девочке, Щур плюхнулся на стул и, по-купечески прихлебывая из блюдца, сказал:
– Пейте, пока горячий. Хорошо, что заглянули. У меня делов выше крыши, а как я его одного кину?
– Кого? – не поняла Геля.
– Так Вильгельмовича!
– Он что, плохо себя чувствует? Так я и знала! Надо было вчера папу привести! – заволновалась девочка.
– Вильгельмовича палкой не убьешь, – успокоил ее Щур. – Сказал же – двужильный. Как я от господина аптекаря новые очки притаранил, так он полночи опыты по химии показывал, а после сам за работу засел. Не спали, почитай, а ему хоть бы хны. – Мальчишка потер переносицу и отчаянно зевнул.
– Так что же ты, ступай спать, – жалостливо сказала Геля. – А о Розенкранце не беспокойся. Он не маленький…
– Дак хуже он мальца в сорок раз, – подавив очередной зевок, ответил Щур. – Он же малахольный! За ним глаз да глаз…
– Ничего он не малахольный! – обиделась за химика Геля.
– Много вы понимаете, – отрезал Щур.
– Конечно, ты один у нас все понимаешь!
– Спору нет – в лаболатории он ловко управляется, – неохотно согласился паренек. – Но у него ж вся голова химией забита, и никакой обнакновенной мысли туда уже не влазит! А знаете, куда он обедать шастает?
– Знаю. На Хитровку, – с независимым видом ответила Геля. Вот сейчас Щур начнет орать и, что самое противное, будет абсолютно прав.
На этот раз мальчишка не обманул ее ожиданий.
– Вы, я погляжу, ничем его не лучше! – разъяренно засопев, воскликнул он. – Мало что на Хитровку. Он в «Каторге» закусывать повадился! Хорошо, Рахмет бога своего, татарского, боится. Хоть и упырь…
– Кто это – Рахмет? – заинтересовалась Геля.
– Татарин. В «Каторге» трактирщиком, – мрачно пояснил Щур, – зверюга страшный, его даже деловые опасаются… Но Вильгельмовича трогать не велел. Говорит – грех тому, кто маджзуба обидит. Маджзуб – это по ихней, татарской вере юродивый.
Щур вздохнул. Строгая морщинка, пересекавшая лоб, разгладилась, и он уже добродушно проворчал:
– Как дети малые оба два. За кажным шагом глядеть надо. А мне ж не разорваться…
– Ну ты тоже, знаешь, нахал! – рассердилась Геля. – Григорий Вильгельмович вообще уже взрослый и прекрасно дожил без твоих хлопот до двадцати семи лет!
– О чем спор? – Розенкранц, спустившийся из лаборатории, застал их врасплох.
– Пустое, – отмахнулся Щур. – Чай будете, Григорий Вильгельмович?
– С удовольствием! – Розенкранц придвинул стул и с ходу нажаловался Геле: – Вот, не могу уговорить господина Щура поступить ко мне помощником. Помогите мне, любезная Аполлинария Васильевна! У вашего друга феноменальная память, и он очень, очень способный…
– Я б с дорогой душой, – сказал Щур, подавая ученому чашку. – Только бабка меня со свету сживет. Не любит она образованных.
– Давайте я с ней поговорю! – предложил Григорий Вильгельмович. – Уверен, что смогу убедить вашу бабушку!
– Это вряд ли. Сами понимать должны. – И объяснил Геле: – Папаша у господина Розенкранца больно строгий. Дал денег на опыты и велел отделить радий-D от хлорида свинца. Ежели ты, говорит, чего-то стоишь, то отдели радий-D от этого мусора. – Паренек шумно отхлебнул чаю из блюдечка. – И что ты будешь делать! Хоть тресни, а надо отделять! С папашей разве поспоришь? Родная кровь.
– Боюсь, это я ввел господина Щура в заблуждение, – поспешно произнес Розенкранц. – Я, знаете ли, учился у профессора Резерфорда…
Геля кивнула – она это знала лучше всех. Слышала раз сто.
– И у нас сложилась традиция… Студенческая традиция, знаете ли, – продолжал химик, – называть учителя Папой. А Резерфорд, в свою очередь, называл студентов мальчиками. Только Гейгеру строгое немецкое воспитание не позволяло допускать такого фамильярного отношения, и он, один из всех, называл учителя проф…
– Извините, Григорий Вильгельмович, мне надо бежать, а то в гимназию опоздаю. – Геля поднялась. Слушать о Резерфорде в сто первый раз охоты не было.
– Конечно, конечно, – засуетился Розенкранц. – Но обещайте зайти к нам вечером и повлиять на господина Щура. Ему необходимо учиться!
– Да, я слышала. У мальчика феноменальная память, – кисло заметила Геля.
В гимназию неслась как бешеная антилопа. Настроение было ужасное. Надо же, как эти двое спелись! Опыты, наука, титрование еще какое-то!
Ну ничего. У нее, между прочим, есть занятие поважнее. Она спасает любовь всего человечества, так-то!